И ещё она подумала: да пусть живут как хотят, не самые ведь плохие дети! И новенькая, и её повторюшки старенькие – Соколова с Макушевым. Что она, Марина, в самом деле, как собака на сене – у самой жизни нет, и другим надо испортить?.. Марина Сергеевна поняла, что устала: устала завидовать и расстраиваться, устала сожалеть о своих неудачах, бороться, пытаться и дёргаться. Устала быть активной. И пассивной тоже. Ей захотелось понять – а какая она настоящая? Вот какая она – Марина, без ежедневного задора в школе, когда нужно изо всех сил стараться не ронять марку перед коллегами и детьми, без единства и борьбы противоположностей с мамой. Она ведь и не помнила себя – она помнила только свой внешний образ. И она прикладывала усилия, чтобы улучшать и улучшать его. А что хочется лично ей? Чтобы не соответствовать, а именно просто быть? Самой собой быть.
Эх, взять бы больничный лист и уехать куда-нибудь, чтобы там, на свободе, попробовать заглянуть себе в мозги, что ли. Нет, в душу. Наверное…
«А ты, Гликерия, прости, – зная, что никогда этого вслух не скажет, подумала, глубоко вздохнув и глядя на новенькую, Марина Сергеевна, – хорошая ты девочка».
Марине Сергеевне хотелось отпустить всех по домам. И самой бежать – бежать незнамо куда, но чтобы быстро, со свистом ветра в ушах, чтобы прополоскались мозги и всё каким-нибудь чудесным образом переменилось.
Но столь опрометчиво (как она сама теперь понимала) приглашённый ею комитет никого не отпускал просто так. Один за другим дети при исполнении стали выходить к доске.
– Ну, девятый «А», – оглядев собрание, как ласковая мать, улыбнулась Лана Бояршинова, и постепенно улыбка сходила с её лица, уступая место грозе и праведному гневу, – у вас тут и раздрай. Просто анархия какая-то. Что ж вы творите? И вы заметили, Марина Сергеевна, что именно в вашем классе появились вот такие ряженые, – кивнув на Макушева, презрительно проговорила Лана, – сначала одна приехала – вся такая загадочная, а теперь вот ещё и остальные подтягиваются, крестами обвешиваются, глаза чёрным подводят.
– Я не подвожу глаза!
– Помолчи, Макушев. И что, скоро весь класс станет депрессивным? А там и до суицидов недалеко. А то и хуже. И не надо нам рассказывать, и так ясно: от гота до сатаниста и убийцы – один шаг. Это страшно. Вот что кроется за такими милыми неформалами. По большому счёту, подобным людям не место в нормальной школе.
– Надо разобраться в эстетике, а потом говорить! – крикнул Сашка, и Оле, сидящей рядом с ним, стало его даже жалко: как будто это пискнул маленький чёрный цыплёнок. – Ничего вы в готике не понимаете!
– Это вы кое-чего не понимаете, – покачала головой Лана. – Я смотрю, вы тут так радостно расслабились. Что с вами случилось?
Но девятый «А» не владел искусством переговоров. Все сидели и молчали. Дискуссия не завязывалась. Никто из обличаемых не оправдывался.
Тогда комитету, как до этого и Марине Сергеевне, пришлось зайти с другой стороны.
– И вообще, девятый «А», что с вами такое происходит в последнее время? – с напором включился активист Боря – гроза лентяев и нарушителей. – Вас в школе как будто нет. Все вовлечены в процесс развития и общения, и только вы тормозите.
– Вы знаете свои показатели? – тряхнула пухлой распечаткой Катя Андронова – председатель этого комитета, девушка, по мнению Марины Сергеевны, удивительно невзрачная и бесталанная, но с гигантским желанием пробиться в руководители жизни. – Ваш класс занял последнее место в конкурсе стенгазет – хотя раньше уверенно побеждал, а в общешкольной тим-билдинговой игре вообще не участвовал – как это так? И на подготовке к новогоднему празднику ваших раз-два и обчёлся. Я правильно говорю, Костя? Игнорируют они концерт?