Я заметила тележку с напитками и предложила, чтобы разрядить атмосферу:
– Может, выпьем за встречу?
Тележку явно приводили в движение только ради гостей, бутылки и бокалы выстроились шеренгами и сияли, отсвечивая зеленью оливкового ковра, который лежал на полу. Мама колебалась, и я сказала:
– Я не алкоголичка, ты же знаешь. Я просто хотела выпить для настроения.
Я покончила с вечерами, а то и с целыми днями, проведенными в парах виски, они остались в прошлом.
– Почему бы и нет?
Она сходила за льдом и подвезла тележку поближе к нам, а на ковре, где та стояла, остались четыре ямки. Толкая тележку, она слегка покачивала бедрами, изображая официантку, специально, чтобы рассмешить меня. И я действительно рассмеялась.
– У тебя до сих пор прекрасная фигура, – сказала я, потому что меня поразили ее стройные бедра в элегантных серых брюках.
– Спасибо, – ответила она, слегка покраснела и дотронулась рукой до ключицы.
Потом отвинчивание крышек, шипение, звон бокалов – на этот раз мама изображала учительницу химии, которая ставит эксперимент, и я снова рассмеялась. Мы пригубили, вдыхая запах можжевельника, и с бокалом в руке я стала бродить по комнате, рассматривая старых знакомцев: вот огромная китайская ваза – когда это на ней появилась трещина? Вот персидский ковер с узором золотисто-лососевого цвета. Что было новым для меня – так это скучный лондонский свет, падавший из окон.
Я подошла к коробкам, еще не запечатанным, и стала перебирать их содержимое – вот поваренные книги, чуть замасленные, потому что стояли на кухне, вот фигурки – лица проступают через упаковочный полиэтилен с пупырышками, вот медный отросток настенного бра торчит, как олений рог, а вот и мягкий бархат фотоальбома. Как будто мои пальцы именно его искали все это время, к нему прокладывали путь. Мягкое прикосновение обложки к моей коже, вынимаю альбом и листаю, пока не встречаю фотографию Кармел – черно-белую, перламутровую, крупным планом.
Я не видела раньше этой фотографии. Глаза Кармел, мягкий и лучистый взгляд, особый студийный свет. Ей тут лет одиннадцать-двенадцать, она постарше, чем была тогда…
В дверях появилась мама. Она выходила за льдом, но, увидев мое потрясенное лицо, мгновенно оказалась рядом со мной.
– Бет, дорогая, это же моя мама. Разве ты не помнишь – я говорила тебе, что Кармел с ней на одно лицо?
Я трясу головой.
– Дорогая, ты сама не своя. Присядь.
Я беру альбом с собой в кресло.
Мама делает еще один коктейль – на этот раз без спектакля – и протягивает мне влажный бокал.
– Я всегда считала, думала, что Кармел похожа на своего отца.
Черно-белое лицо смотрит на меня – оно не веселое, не грустное и даже не безмятежное. Я не могу определить его выражение.
– Ну и весьма безосновательно. – Ее губы чуть кривятся, когда она говорит о Поле, с этим она ничего не может поделать. – Когда я увидела фотографии Кармел в газетах, я просто не могла поверить своим глазам.
– Расскажи мне о ней, о твоей маме, – прошу я, мне не терпится узнать все про нее.
– Не знаю, что тебе рассказать.
– Все. Почему ты никогда не говорила о ней, когда я была девочкой? – До меня только сейчас это дошло.
– Да, пожалуй, не говорила.
– Но почему? Почему?
– Ну, она была… она… – Я вижу, как темнеет мамино лицо, как будто она погружается в туннель воспоминаний. – Она была… Мне всегда вспоминается, как я иду позади нее, а заколки из ее волос выскакивают и падают на землю. Представляешь?
Мама улыбается в бокал со льдом.
– Она была совершенно не похожа на других мам.
– Чем не похожа?
– Ну, не знаю, как сказать. Рассеянная, что ли. Не от мира сего. Например, наденет свое великолепное красное пальто, а воротник забудет пристегнуть, и он болтается на одной пуговице. Или печет кекс, а яйца забудет положить. Мелочи, конечно. Но я стеснялась ее – да, нужно честно признаться в этом. Я не любила говорить о ней, потому что испытывала стыд за нее, а стыд рождал чувство вины – как-никак она моя мама. Проще было все это забыть. Я хотела, чтобы она была обычной, как все.
– А она не была?
– Нет. И чем дальше, тем хуже. Папа тогда служил во флоте, поэтому она творила, что хотела. Она вбила себе в голову эти идеи… ну, она связалась с этими людьми. Что-то вроде спиритов, я думаю. Мы сновали по всему городу. Из одного дома в другой. Среди них были такие бедные и страшные, что описать невозможно. Война давно закончилась, но ты имей в виду, что люди все еще жили в антисанитарных условиях, и болезни косили целые районы Лондона. Она вообразила себе, что способна как-то помочь этим людям. Это все была чистая фантазия, конечно. Но она входила в спальню какой-нибудь больной, закрывала за собой дверь, а мы с братом оставались сидеть за дверью и смотреть на всклокоченного мужа больной и старались не дышать, чтобы не вдыхать смрадный воздух. В конце концов, я отказалась заходить с ней в дома, тогда она стала запирать меня в машине. – Моя мама делает большой глоток. – Потом я подросла, и твой дедушка вышел в отставку, и я оставалась с ним, и смотрела, как он мастерит что-нибудь – модели кораблей, например. Мне это так нравилось… такое облегчение.