Я привыкла сама заботиться о себе.
Мы едем, пока не оказываемся в окрестностях какого-то городка. Дедушка сказал, как он называется, но я забыла, а переспрашивать не хочу. В последнее время он мучается от сильных болей, не только в хромой ноге, но и в руках тоже. Когда он просыпается, пальцы у него скрючены. Ему требуется два часа, чтобы разогнуть их, но и тогда они болят. Иногда я пытаюсь возлагать руки на него. Я закрываю глаза и жду, когда появятся покалывание и звон, но никогда ничего не происходит. С дедушкой у меня ничего не получается. Он, правда, больше не сердится, как в первый раз там, под деревом. Он просто грустит оттого, что я не могу помочь ему, как помогаю остальным.
Когда мы выезжаем из города, с этими дымящими трубами, дедушка просит меня сесть за руль. Бывает, что я веду машину сама. Он научил меня, потому что часто его руки болят так сильно, что он не может держать руль. Конечно, я сажусь за руль в безлюдных местах, чтобы никто не видел. Я спросила его, когда я смогу сдать экзамен на права, а он ответил «никогда». Никогда – потому что я въехала в страну нелегально. А это значит, что мы должны соблюдать осторожность, иначе меня депортируют. По этой же причине я вряд ли смогу когда-либо устроиться на работу и все такое.
Из окна фургона местность кажется грязной, как будто покрыта черной пылью. В полях стоят какие-то механизмы, дедушка говорит, что они предназначены для горной разработки.
– Давай остановимся, – говорю я. – Я проголодалась, поедим где-нибудь.
Мы останавливаемся и меняемся местами, прежде чем подъехать к закусочной. Я знаю, куда мы направляемся, – я узнала эти места, а мы всегда бываем в одной и той же закусочной, когда проезжаем по этой дороге. Мы с дедушкой не так умело, как Дороти, ведем хозяйство и готовим, поэтому питаемся в основном пиццей, куриными крылышками и тому подобной едой. Я беру с собой умывальные принадлежности.
– Закажи мне «Маргариту», Додошка. А я пока помоюсь.
Я наполняю раковину чудесной горячей водой, снимаю куртку и вешаю на крючок для полотенец. Куртка у меня теперь на манер солдатской. На груди – золотые пуговицы, на плечах – погоны. Я нашла ее в секонд-хенде. Я по-прежнему ношу одежду красного цвета. Мне нравится красный, и он напоминает мне, что я Кармел. Я требую, чтобы дедушка так меня называл, когда мы не работаем. Я снимаю футболку и намыливаюсь, стоя в джинсах и майке. Окунаю голову в раковину и мою волосы. Потом сушусь под горячим воздухом из сушилки.
Две женщины с сильно накрашенными лицами очень пристально наблюдают за мной, пока моют руки в соседних раковинах, но это меня не волнует. Меня волнует моя чистота. Теперь, когда у меня начались месячные, соблюдать гигиену стало трудней, тем более что я должна скрывать их от дедушки. Эти любопытные тетки, которые пялятся на меня, не знают жизни и не понимают, каково это – жить так, как я. Я полагаю, что они каждый день моются в нормальных ваннах. Плещутся в горячей воде, сколько хотят, как дельфины.
Я бросаю на них суровый взгляд, они перестают пялиться на меня и переключают все свое внимание на собственные руки с накрашенными ногтями, которые намыливают под струей воды.
За едой я выдавливаю для дедушки кетчуп из пакетика, потому что пальцы его не слушаются. Он сидит и смотрит в окно. В последнее время он больше молчит.
– Куда ты смотришь, Додошка?
Я выдавливаю кетчуп на свою картошку фри. Я так люблю кетчуп, что взяла себе целых три пакетика.
– Так, на людей, на машины, – говорит он.
Я тоже гляжу в окно – автомобили и фургоны подъезжают и отъезжают после того, как люди поедят, и на их место приходят новые. Дедушка уже минут десять держит пиццу в руке и не прикасается к ней.
– Ты бы лучше ел, а то твоя пицца совсем остынет, – напоминаю ему я.
Но он что-то бормочет и смотрит на пиццу с таким недоумением, словно впервые ее видит.
– Ну, что будем теперь делать? – спрашиваю я.
Меня очень беспокоят наши дела. Обычно мы зарабатываем деньги моими руками, но дедушка всякий раз начинает психовать. Стоит нам задержаться в каком-то месте, как он говорит, что нас тут слишком хорошо знают, что меня непременно отнимут у него. Когда он начинает психовать, мы садимся в фургон и уезжаем, а это значит, что на новом месте приходится все начинать сначала. Еще это значит, что в Библии у нас не осталось ни одного доллара.
Дедушка откашливается.
– Скоро состоится большой съезд верующих, мне сообщили.
– Вот как?
– Я связался с Монро, он организует.
– Но мне казалось, что ты больше не хочешь иметь с ним дела, разве нет?
– Нищие не выбирают.