Иногда мама говорит надо было тебя забрать с собой. Я думаю она тоже скучает по тебе. Еще она говорит ты бы тут сделала состояние если учесть какой у мексиканцев характер. Они такие падкие на все религиозное. А иногда она говорит что с тобой мы бы проблем огребли по полной. Я все время скучаю по тебе Кармел. Интересно ты все еще везде пишешь свое имя? Ты все еще хочешь работать в больнице как помнишь ты говорила?
Силвер носит модные платья и гуляет или сидит на скамейке. Надеется завлечь кавалеров. Но тут нет кавалеров. Целыми днями только старая желтая собака ходит по улице и самое интересное что происходит – если вдруг она остановится и начнет выкусывать блох. Мне все равно что тут такая скука. Я хочу только чтобы ты была с нами Кармел. Мы бы снова читали и писали про всякое-разное вместе. Я думаю увидимся мы снова или нет. Скорее всего что нет.
Твоя любящая сестра
Я касаюсь пальцем ее имени на бумаге и думаю о розовом доме под ярким солнцем, который удалось купить на те доллары, которые Дороти украла. Я рада за Мелоди, но мне кажется это несправедливым по отношению к нам с дедушкой – мы ночуем в канаве, наш фургон сломан. Я натягиваю на себя краешек дедушкиного одеяла и молюсь за Мелоди и за маму. Маме я говорю, что люблю ее и надеюсь, что она видит нас сверху, если находится на небесах. Но потом я беру последние слова обратно, потому что понимаю – это совсем ни к чему, чтобы она видела, как я сплю в канаве, укрытая краешком одеяла.
Утром я просыпаюсь гораздо раньше дедушки. У неба необычный и красивый цвет – серый с пурпурным, и поэтому кажется, что воздух вокруг такой же. Я выскальзываю из-под одеяла, которое во сне сбилось. Я окоченела от холода после сна на земле и, чтобы согреться, подтягиваю колени к подбородку и дышу на руки.
Дедушка мирно спит. От дыхания одеяло на груди поднимается и опускается. Птичка садится ему на грудь, прыгает и клюет одеяло, как будто ищет там пропитание. Дует приятный легкий ветерок, пошевеливает траву. Дедушка постепенно просыпается – начинает ворочаться и кряхтеть, птичка вспархивает и улетает. Дедушка садится, до половины прикрытый одеялом.
– Где это мы? – озирается он, потом вспоминает. Лицо напрягается и мрачнеет. – Что теперь будет, Кармел? Что с нами будет?
Я не знаю, что отвечать, поэтому продолжаю дышать на свои руки, согревая их.
Он поднимает глаза к небу:
– Молю тебя, Господи, обрати свой взор на нужду нашу…
Я тоже поднимаю глаза к небу и наблюдаю за тем, как плывут пурпурно-серые облака. Он все молится и молится. Наконец, он прерывает молитву, чтобы сказать:
– Мы должны соединить наши ладони в молитве.
Я отмахиваюсь, потому что считаю, что от молитв уже пора перейти к делу. Считаю, что нужно составить план действий, а не молиться. И вообще, сегодня я сердита на Бога и вспоминаю, что папа не верил в его существование, да и мама сильно сомневалась.
Дедушка вынимает очки из верхнего кармана пальто и протирает их. Без очков его глаза выглядят какими-то голыми и бледными.
– Упрямое дитя, Бог видит и слышит нас. Как ты смеешь думать, что Его не существует?
Иногда мне кажется, что он читает мои мысли. От этого мурашки бегут по спине.
На этот раз я не хочу вступать с ним в спор – хотя он, как видно, не прочь поспорить. Я начинаю прыгать, чтобы размять онемевшие ноги.
– Нет, ты скажи, что на самом деле думаешь, – пристает он, решительно не желая оставить меня в покое.
– Все эти разговоры с небом – пустая трата времени. Небо не занимается нашими делами, ему хватает своих дел, и скоро оно устроит дождь. Так что нам лучше пошевеливаться.
Но дед хватается руками за голову и восклицает:
– Как это можно, чтобы ты, именно ты говорила такие слова? Я взрастил тебя, воспитал тебя, а теперь ты городишь такую ересь – что небу нет дела до нас! Ты отрицаешь Бога, который избрал тебя среди всех людей и сделал своим орудием. Это тягчайший грех, дитя мое. Ты убиваешь меня такими словами. Я сражен до глубины души.
Я терпеть не могу, когда дедушка выставляет меня ангелом или святой. Я хочу быть нормальным человеком.
– Все дело в людях, Додошка. Такие мысли сами приходят в голову.
– А я? Почему мне за все годы не приходили в голову такие мысли?
Его плечи поднимаются, как будто он собирается заплакать.
– Ну, так уж получилось. Как есть, так есть. Откуда я знаю почему. – Больше я ничего не могу сказать.
Какое-то время мы молчим, потом он начинает говорить сквозь пальцы, потому что его руки прижаты к лицу: