Я снова смотрю на небо.
– Чего ты там высматриваешь? – спрашивает Монро, обернувшись. Улыбка сошла с его лица, так что больше не видны его зубищи. А с закрытым ртом его лицо похоже на гладкую желто-розовую дыньку с моргающими глазками.
Я не могу сдвинуться с места ни за какие коврижки. У неба ненормально белый цвет, мои ноги приросли к земле. Я вижу в воздухе завиток ледяного ветра, он касается моего лица. Белое небо набухает, колышутся тени, вспышка выхватывает дедушку и Монро, которые стоят рядом со мной. Давно такого не было. Когда-то я говорила дедушке об этих состояниях, а он ответил, что это, наверное, побочный эффект от тех лекарств, которые мне давали, когда везли сюда, потому что я тогда сильно заболела. Но я думала, что все давно прошло.
– С ней такое бывает иногда, – суетится дедушка и с кряхтением опускается, несмотря на боль, на колени передо мной. Он берет меня за лодыжки и пытается оторвать мои ноги от земли. – Ничего страшного, сейчас пройдет. Это не продлится долго.
Монро засовывает руки в карманы, спирали холода завиваются вокруг него, как будто он нюхал что-то белое и чихнул. Он их не видит, как я, но чувствует и слегка дрожит.
– Я надеюсь, что не продлится, Деннис. У меня были, конечно, сомнения на ваш счет. Но я рискнул, поставил на карту свою репутацию. Если она будет выделываться…
– Нет, нет, она не будет. Кармел, ну помоги же мне немного!
Бац! И я прихожу в себя, а мои ноги вновь подчиняются мне.
– Не волнуйся, Додошка. – Я протягиваю руку и глажу его седые волосы, они оказываются неожиданно шелковистыми, как будто он воспользовался бальзамом-ополаскивателем «Пантин», который стоит в ванной у Монро. Может, мы с дедушкой не так уж сильно различаемся?
– Вот, видишь, – говорю я и отрываю ногу от земли.
Монро вынужден подать дедушке руку, чтобы помочь ему подняться.
Мы переходим через дорогу и направляемся к палаткам. Между ними протоптаны пыльные тропинки. Валы холода еще не докатились сюда, или, может, они находятся так высоко, что я не в состоянии их ощутить. Из палаток доносятся молитвы и песнопения. Это звучит примерно так: бормотание – вскрик, бормотание – вскрик. Я знаю, что бормотание – это проповедник, который говорит про Господа, а вскрик – это толпа, которая возглашает «Аллилуйя».
– Смотри, Додошка, смотри! – Я останавливаюсь, и дедушка с тревогой глядит на меня – не приключилось ли что-нибудь со мной опять, но я указываю ему на другой конец поля, где из земли торчит огромный черный крест, который вонзается в белесое небо.
Монро усмехается:
– Эффектная декорация, как считаете?
Я киваю, но дедушка стоит как вкопанный и не сводит глаз с черного креста.
– Это орудие Высшего суда, – говорит он.
– Что еще такое? – спрашивает Монро. Очевидно, что мы с дедушкой его раздражаем. Все эти осложнения и остановки, вместо того чтобы быстро дойти до места и начать.
– Сегодня. Сегодня свершится суд надо мной.
Дедушка трясется весь с головы до ног, и, по правде говоря, мне делается страшно. Он старый и слабый, но ближе его у меня никого нет после мамы и папы. Бог знает, что бы вообще со мной стало, если бы не он.
– Да за что тебя судить? – спрашивает Монро.
– За Мёрси. За то, что бросил ее там…
– Да вот же она, стоит перед тобой.
Дедушка переводит взгляд на мое лицо:
– Ах… да.
Но я-то знаю, что он говорит не обо мне, и вся покрываюсь мурашками.
– Ну ладно, старина. – Монро разговаривает с дедушкой, как с домашней скотиной. – Успокойся, старина. Не будет сегодня никакого суда. Это просто декорация, для эффекта.
Мы заходим в палатку, которая раскинута в самом углу поля. Я сижу на сцене, которая покрыта синим ковром, болтаю ногами.
Из микрофонов доносится шум, голоса. «Слышно, слышно меня?»
Монро с дедушкой возятся с микрофонами, настраивают их. Слышно, как они посмеиваются. Они похожи на двух проказничающих школьников, пока дедушкин смех не переходит в кашель, а затем в хрип.
Я смотрю в пустой зал. Скоро все стулья заполнятся. Дедушка будет произносить проповедь, но все будут ерзать, скучать и ждать главного аттракциона. Главный аттракцион – это я. Сейчас они придут. Притащат свои больные ноги и руки. Своих больных детей. Свои больные кости и незаживающие ожоги. Свои болезни, с которыми они не могут обратиться к врачу, потому что у них нет страховки. Я уже слышу, как они шумят, галдят, требуют начинать, и от их натиска мне хочется лечь прямо тут, на сцене, и уснуть.