На лбу у него гармошкой собрались морщины, лицо блестит от пота и кажется зеленоватым, потому что место, где он стоит, освещает зеленый прожектор. У меня невольно вырывается смешок.
– Что смешного, Кармел? – резко спрашивает он.
Я жалею, что не удержалась. Теперь придется объяснять.
– Так, вспомнилось кое-что.
– Что именно?
Я не знаю, что отвечать. Он не любит, когда я говорю о прошлой жизни. Он прямо не запрещает, но я и так знаю, и жизнь до Дороти и дедушки понемногу расплывается в памяти, хотя мне по-прежнему хочется говорить о ней.
– Мама как-то водила меня на пантомиму…
– То есть?
– Ну, это вроде театра. Там были принц с принцессой. И две смешные женщины, их, по-моему, изображали мужчины. – Я пытаюсь вспомнить. – Но мне больше всего понравился джинн. Он появлялся неведомо откуда, его окружало облако дыма и зеленого света. И одежда у него была зеленая. Вот только я забыла, добрый он был или злой…
Дедушка прерывает меня:
– Ясно, бесовское кривляние, и ничего больше.
Я так и знала, что ему не понравится.
– Пора переодеваться, Кармел.
Он выходит, но мне кажется, что его лицо по-прежнему дрожит в зеленом свете прожектора. Я подхожу к платью, и из его складок на меня выглядывает его лицо. Я хватаю платье и как следует встряхиваю. Это всего-навсего дурацкое старое платье, говорю я себе, к тому же я из него выросла.
Струи холодного воздуха врываются через открытые полы палатки. Я расстегиваю куртку, но кроме нее не собираюсь ничего снимать. Не та погода. А еще я не хочу, чтобы платье касалось моей кожи – а с ним и те жаркие месяцы, все те люди, которые тянули ко мне свои руки. Я не хочу, чтобы даже Дороти снова касалась меня. Поэтому я натягиваю платье поверх джинсов и футболки, на ней написано «Цыплята Фрэнка», нам ее дали бесплатно, когда мы заказали две порции куриных крылышек.
– Вот она, вот она, моя девочка. Моя девочка. – Дедушка почти завывает из дальнего конца палатки. – Давай, дитя мое, поторапливайся. Дело только за тобой.
Он подходит и начинает застегивать мне пуговицы на спине. Тесное платье душит меня.
– Почему ты не сняла одежду?
– Холодно, Додошка. Разве ты не чувствуешь, как похолодало?
Он трясет головой и вытирает пот со лба, чтобы показать, что не понимает, о чем я говорю.
– Она перетянута этим платьем, как трофейный олень ремнями. Тебе, Деннис, давно пора сводить ее в магазин, – ворчит Монро, и дедушка хочет ему ответить, я точно вижу, что хочет, но пастор уже отвернулся и идет к проигрывателю. Он вставляет CD, и бодрая музыка заполняет палатку. Мы трое смотрим друг на друга, каждый из нас много чего хотел бы сказать другим, но не может, и мы облегченно вздыхаем, когда на пороге появляется семейная пара, которая катит перед собой девочку моих лет в инвалидной коляске.
На лицах дедушки и Монро расцветают фальшивые улыбки, а я сажусь на ступеньку сцены и молча сижу.
Люди идут и идут, и кажется, что поток никогда не кончится. Уже заняты все стулья, люди стоят и сзади, и в проходе, и возле сцены. Монро потирает руки. В палатке теперь не холодно, а жарко – кажется, что крыша расплавится.
Наконец, Монро выходит на сцену, покашливает, и зал затихает. Он молча прохаживается по сцене – настраивает себя. Когда он проходит мимо микрофона, слышно, как он дышит: хэээхааа, хэээхааа.
Настроившись на нужную волну, он встает к микрофону и брызжет слюной, весь на взводе:
– Я ощущаю присутствие Святого Духа в этом зале. Рядом с нами. Я опасаюсь, что крыша сдвинется с места, так велика его сила…
Из зала раздаются крики, но Монро меняет пластинку. Свое выступление он репетировал заранее, я видела.
– Жил-был маленький мальчик. Назовем его Чэндлер. Однажды, когда родителей не было рядом, он затеял очень плохую игру. Он решил поиграть со спичками. Дети в зале, никогда не поступайте так. Это очень плохая игра, и вы узнаете почему, когда дослушаете мой рассказ до конца. Чэндлер не знал того, что его пижама – а он был в пижаме, потому что готовился ко сну, – была сделана из легковоспламеняющегося материала…
Я просовываю пальцы под воротник, чешу шею изо всех сил. И вижу девочку, которую ввезли в зал первой, ту самую, на инвалидной коляске, она смотрит на меня из первого ряда. Улыбается мне чуть заметно. Ее худые коленки в черных колготках наполовину прикрыты красным платьем в белый горошек, она в нем похожа на Минни-Маус. На ней потрясающие туфли – золотые, с красными камушками, на высоких каблуках, и хотя ее ноги опираются на металлическую подставку кресла, я не думаю, что она совсем не способна ходить.
Я уже люблю ее. Я не могу объяснить почему, но я полюбила ее с первого взгляда, и она тоже смотрит на меня и улыбается, и я улыбаюсь в ответ, поднимаю руку и слегка машу ей, и она приветствует меня в ответ своей худенькой рукой.