– Вон туда. – Он хватает меня за руку и ведет к одной из палаток, которая растянута на тугих веревках, привязанных к колышкам. Мы присаживаемся на корточки между веревками, как в укрытии, но люди пинают нас ногами, чуть ли не опрокидываются на нас. Если честно, то сама я нашла бы убежище и получше, но ничего не говорю Нико, потому что я счастлива оттого, что он заботится обо мне, и готова просидеть тут целую вечность, чувствуя прикосновение его теплой груди к своей спине.
Мысли об укрытии вызывают в памяти домики хоббитов, которые я видела там, куда привез меня дедушка в первый раз.
– Я помню одно укрытие…
Я говорю так тихо, что Нико переспрашивает:
– Что?
Я поворачиваюсь к нему:
– Так, ерунда. Просто мне вспомнилось, как я пряталась однажды, когда была маленькая. Там был ряд маленьких домиков с дверцами, а в дверце круглое окошечко.
– Это было в таком месте, где держали бедняков?
– Вроде того.
– В Румынии тоже такие есть. Я видел, а мой дядя сказал, что людей запирали там и заставляли дробить камень. А поесть давали, только если осколки были такие мелкие, что пролезали в отверстие.
Не знаю, почему меня это так поразило.
– Так эти домики – тюрьма? Это не укрытия?
– Если ты о тех самых говоришь, то да. – Когда Нико произносит слова, его дыхание щекочет мне ухо.
И тут я замечаю дедушку.
– Что он делает?
Он кидается к полицейскому, к тому самому, который стрелял в воздух.
– Не надо, Додошка, уходи! – кричу я, хоть и понимаю, что это бесполезно, из-за шума он меня не услышит. Дедушка тянет полицейского за рукав, у него такой вид, словно он пытается что-то объяснить, и я, хоть убей меня, не понимаю, что он затеял.
– Додошка, не надо! – кричу я снова. – Иди к нам!
– Успокойся ты, все равно он тебя не слышит, – говорит Нико мне в ухо. – Он, наверное, объясняет, почему здесь собралось столько верующих, чтобы полиция оставила нас в покое.
– Нет, нет. Он бы не стал этого делать. Он дико боится полиции. Он готов на все, лишь бы не встречаться с ней.
Дедушка шарит глазами повсюду и в то же время дергает полицейского за рукав и что-то лепечет. Полицейский – огромный мускулистый мужчина – выпячивает подбородок и мясистой ручищей теребит рукоятку своего пистолета. Его светлые брови цвета песка сходятся все сильней и сильней, но дедушка не видит этого, он продолжает теребить полицейского и бормотать.
– Я боюсь за него. Чего он добивается?
Нико крепко обнимает меня.
– Ты ничего не можешь поделать, Кармел. Они сами разберутся. По-моему, дело пахнет керосином.
Дедушка, не переставая, высматривает кого-то, шарит глазами, и мне приходит в голову – может, он ищет меня? Странное выражение у него на лице – отчаяние, страх и в то же время какое-то глубокое облегчение. Полицейский что-то говорит по рации, протягивая руку к поясу.
И тут я вижу, как смыкается металлический браслет на дедушкином запястье.
Мне хочется выскочить из укрытия и крикнуть: «Та-дам, сюрприз!», как я делала, когда была маленькой, чтобы все наладилось и всем стало хорошо. Я и выскакиваю, и дедушка замечает меня, я точно знаю. Он поднимает свободную руку, не прикованную наручником к полицейскому, и делает какой-то жест, похожий на взмах, но не взмах. Как будто посылает мне издалека, через все поле, благословение. Полицейский защелкивает наручник на другой руке, и дедушка дергается, как рыба на крючке. Полицейский идет и ведет за собой дедушку, как быка на бойню, как быка – потому что у него нет выбора.
– О нет. Нет!
– Что такое? – Нико стоит за моей спиной.
– Дедушка говорил, что сегодня настал день суда.
На минуту мне кажется, что на меня обрушился небесный свод, и меня даже не волнует, рядом Нико или нет.
– А чего натворил этот старый болван? – спрашивает Нико, и когда он произносит эти слова, мне вдруг становится безразлично, что у него такие сильные руки и такие добрые глаза.
– Не смей называть его так, – выпаливаю я, и слезы льются из моих глаз.
Нико пожимает плечами. Мы больше не похожи на влюбленных, теперь мы как мама с папой в последнее время перед разводом, и мы готовы вцепиться друг в друга. Я задираю подбородок, а он прищуривается. К нам идет его мама и кличет его по имени, как будто он пятилетний малыш. В ушах у нее больше нет цыганских колец, на ней куртка с капюшоном, отделанным белым мехом, а на необъятной американской заднице – розовые вытянутые слаксы. Мы снова превращаемся в детей.
– Пока, Кармел. – Он наклоняется и целует меня в губы так быстро, что я не успеваю сообразить, что произошло, как все уже закончилось.
– Иди, ищи того типа, который привез тебя. Найди его – он о тебе позаботится.