Меньше всего на свете мне хочется искать Монро, но Нико уже перешагнул через веревку, подошел к своей маме, и они вместе уходят, а я смотрю им вслед, пока они не исчезают в толпе. И тут меня осеняет, что Нико, наверное, не думал обо мне день и ночь напролет, из года в год, как я о нем.
Дует ледяной ветер. Он идет с той стороны, где установлен крест, порывы такие сильные, словно ветер хочет сорвать с людей не то что куртки, а кожу, и все бегут к парковке. К своим машинам, где можно включить обогрев и согреться, вернуться к себе, в свой мир. Вернуться домой, где ждут кровати и микроволновые печи, и разогреть в них пиццу на ужин. Вернуться к своим садикам с качелями, которые раскачиваются, или батутами, которые подпрыгивают на ветру.
Мимо меня пробегает толстая тетка.
– Идет буря с градом, – кричит она. – Ищи свою родню, детка. Поскорее ищи, если хочешь целой и невредимой добраться до дома, с божьей помощью.
– Нет у меня родни, – отвечаю я. – И дома тоже нет.
Но она не слушает меня, она уже убежала. В щеки врезаются кристаллики льда. Я дрожу. Только поцелуй Нико согревает меня своим теплом – мой первый в жизни поцелуй, он горит на губах, и ледяные кристаллики, касаясь губ, тают.
Я иду через поле. Почти все разъехались, только несколько отставших спешат к своим машинам. Холодный ветер как будто напевает какую-то песенку, и сначала мне кажется, что он повторяет мое имя. Потом я соображаю, что слова этой песни могут понять только лед да ветер, больше никто. Но мне вспоминается другая песня. Песня, которую иногда пела мама, если за окнами нашего домика дул ветер, а в окно стучались ветки дерева: «Ветер дует с севера, снег валом валит. Дрозд где заночует, головку где склонит?»
Однажды, когда я была маленькой, мне стало ужасно жалко бедного дрозда – я представила, как он дрожит под ветром, клюет мерзлую землю, пока я нежусь в теплой постельке. Тогда мама сказала мне надеть халат, мы вышли с ней на заднее крыльцо – сад стоял черный и замерзший – и покрошили хлеба для дрозда.
Моя куртка – отличная, теплая куртка. Я возвращаюсь в палатку, которая колышется под ветром. Внутри повсюду разбросаны опрокинутые стулья. Женская шляпа высится как розовый торт. Прожектора еще горят, один из них освещает то место в зале, где я присела перед Максин. То место на сцене, где стоял дедушка, когда пытался вызвать Святого Духа, подсвечено зеленым. Какой уж тут Дух, в такую-то холодину. Палатка ходит ходуном, как лодка в шторм.
Я отыскиваю свою куртку за сценой, она лежит, свернутая, среди катушек с проводами. Когда я вдеваю руки в рукава, я чувствую сбоку что-то тяжелое. Дедушка положил в карман питье. Он так делает, знает, что во время работы порой пересыхает во рту. Банка кока-колы холодная как лед, но я все равно открываю ее. Ледяные пузырьки, упругие и блестящие, подпрыгивают у меня на языке, я чувствую во рту вкус коричневых бриллиантов.
Я сижу на краешке сцены, потягиваю колу из банки, палатка хлопает и трясется. Я думаю: больше никогда я не увижу дедушку. Он решил сдаться полиции. Когда он сделал это, на лице у него было написано облегчение. Металлические наручники защелкнулись у него на запястьях, но он этого и хотел – почувствовать, как металл впивается в кожу и в кость. Сначала я подумала, что он поднял руку, чтобы благословить меня или пожелать удачи. Но теперь я понимаю, что он прощался со мной. Мне больше не нужно сообщать ему, что я не буду с ним работать.
«Прощай, Кармел», и, поняв, что он ушел, я даже почувствовала радость на мгновение – теперь моя жизнь может измениться.
Ветер затих. Палатка перестала сотрясаться. Я пытаюсь открыть створки палатки, они стали твердые и звенят, как стекло. Я понимаю, что палаточная ткань заледенела.
Снаружи все белым-бело, и я не сразу узнаю это место. Палатки похожи на корабли, которые застыли в замерзшем море. Я думаю: я вошла в одну дверь, а вышла в другую и оказалась в прекрасной стране, хоть и понимаю, что это неправда. Ноги не слушаются, выписывают круги на льду, я хватаюсь за шест, чтобы не упасть, и моя рука чуть не примерзает к нему.
Я дрожу и кутаюсь в свою куртку и тут замечаю, что белое платье по-прежнему на мне, оборки торчат из-под красной куртки. Но какая разница – все равно вокруг ни души. Я чувствую себя, как Снежная Королева. Постоянно поскальзываясь, я бреду по дорожке. В конце ее на фоне неба выделяется крест, и мне становится страшно. Я медленно подхожу к нему, изо рта вырываются клубы пара от моего дыхания. Крест покрылся льдом, с концов свисают сосульки.
Я задумываюсь – что мне делать теперь, когда дедушка оставил меня и, похоже, навсегда. Хочется плакать, но слезы замерзают в глазах, не успев пролиться. Мне нужно выбраться отсюда, иначе я замерзну, как дрозд зимой. Интересно, когда найдут мое оледеневшее тело? Мне и страшно, и весело, потому что я никак не могу решить, что обрушилось на меня: одиночество или свобода.