Она поворачивается и идет прочь между деревьями, ветер шевелит ее волосы, и они прядками приподымаются над головой.
– Кармел, Кармел!!! – кричу я вслед удаляющейся фигуре.
От собственного крика я просыпаюсь, крик смешался с землей у меня во рту, вскакиваю и смотрю на другой берег – кажется, там воздух еще колышется от ее недавнего присутствия.
– Я увижу тебя снова, увижу, – клянусь я себе, глядя на тот берег, словно она по-прежнему там. – В этой жизни или в следующей, но я увижу тебя!
Это был последний сон про нее, в котором она уходила прочь.
20
В ночь после пира, который устроила Дороти, я осознала, что умерла. Я поняла это в один миг, словно в темноте зажегся свет. Пошатываясь, я иду в кухню, падаю на стул и стучу ладонями по столу:
– Нет, нет, нет! Я не хочу быть привидением. Спасите меня. Спасите меня.
Дороти стоит передо мной, она прижимает руки к лицу:
– Что стряслось, дитя мое?
– Ты видишь меня? Точно видишь? Я живая?
– О господи боже мой, конечно, живая! Надо же, и Денниса, как назло, нет. Что стряслось? – Дороти садится рядом со мной и крепко обнимает меня.
Я плачу и долго не могу успокоиться. Потом, доплакав, все же сажусь прямо.
– Я нашла старые фотографии каких-то детей и догадалась, что все они уже умерли, и стала думать об этом, – говорю я, хотя понимаю, что звучит это глупо.
– Ты очень много времени проводишь одна, вот в чем беда, – вздыхает она.
– Дороти, сколько я еще буду оставаться тут? Мне ведь в школу уже пора, наверное.
Все дни похожи один на другой, как бусины, и я сбилась со счета, сколько их, но, по-моему, из них можно составить очень длинную нитку бус, и даже не одну. Много дней и много ночей, и каждую ночь я тайком устраиваюсь на лестнице.
От моего вопроса она слегка вздрагивает, и мне приходит в голову мысль – может, с мамой случилось самое страшное, а они не хотят мне говорить.
– В чем дело, дитя мое? Мы тебе не нравимся? Тебе плохо с нами? – Она смотрит на меня уголком глаза. – Может, нам надо придумать что-то веселое? Чтобы развлечь тебя.
– Я хочу поговорить с папой. Дедушка ведь знает его номер. – Я так давно не видела папу, что сама, наверное, уже не вспомню его.
– Да, я полагаю.
– Почему я не могу поговорить с ним? – Мне хочется снова начать молотить руками по столу.
– Ты огорчишь дедушку, – бормочет она. Дороти смотрит на меня с каким-то страхом, словно боится того, что еще я могу натворить.
– Я. Хочу. Позвонить. Папе. – Я икаю оттого, что долго плакала.
Она трет лоб пальцами.
– Ах да, я вспомнила. У меня ведь тоже есть его номер – на случай крайней необходимости.
– Да? Ты можешь его набрать? Давай, прямо сейчас.
Она достает телефон из своей сумки, нажимает на кнопки, протягивает мне, и я дрожу при мысли, что сейчас услышу папин голос. Дороти убирает посуду в шкаф, но посматривает на меня. Гудки, гудки, двести гудков подряд.
– Кармел, ты ждешь уже двадцать минут. Он никогда не берет трубку, когда мы звоним ему. Мы не хотели тебе говорить – но он никогда не отвечает.
Я замахиваюсь, хочу швырнуть телефон на пол, но спохватываюсь в последний момент и бросаю его на стол. Он подпрыгивает и выключается.
– Кармел, не хулигань, – говорит Дороти.
Я съеживаюсь на стуле, прячу лицо в ладонях, потому что снова чувствую себя привидением – если даже папа ведет себя так, будто меня нет на свете.
– Что, если нам пойти погулять? – быстро спрашивает Дороти.
– За ворота? – Я поднимаю голову.
Когда мы подходим к воротам, Дороти запускает руку за шиворот своей синей блузки и что-то там нащупывает. Потом вытягивает длинный синий шнурок, на котором висит серебристый ключ. Так вот где она его прячет, думаю я, прямо на теле.
– Мы ничего не скажем дедушке о нашей маленькой вылазке. Это будет наш с тобой секрет. Он чересчур бдителен, считает, что в этих местах небезопасно. Ты знаешь, что значит «бдителен»?
Я киваю, и этот секрет, который появился у нас с Дороти, наводит меня на мысль, что я была права, когда решила, что она немного побаивается дедушку. С виду бабушка делает все, как он велит, а в душе с ним не согласна, скрывает от него свои мысли. Иногда я вижу эти мысли в ее янтарных глазах, они порхают, как крошечные коричневые бабочки. Тогда она опускает веки и моргает, чтобы прогнать этих бабочек.
Она толкает ворота, и металлические створки распахиваются.
– Ох! – вздыхаю я, потом еще раз. – Ох!
Потому что я потрясена тем, что увидела, и у меня кружится голова, как будто земля ушла из-под ног. Но самое странное – то, что у меня появляется желание, на какой-то миг, но все-таки появляется желание убежать обратно, спрятаться за воротами, запереть их на замок.