Дороти шагает впереди, в руках у нее оранжевый полиэтиленовый пакет из «Сэйнсбери» с припасами для пикника.
Она оборачивается:
– Что сейчас не так, Кармел?
– Все такое огромное, – отвечаю я.
Там, где я живу, земля плоская, как блин, а тут земля будто вспучилась волнами, да так и застыла, и поэтому кругом, куда ни посмотришь, холмы, холмы.
– Ты хочешь вернуться?
– Нет, – быстро отвечаю я и выхожу за ворота, ступаю на траву.
– Мы прогуляемся вокруг стены, – говорит Дороти.
Мы отправляемся в путь. Ее черная юбка развевается на ветру, когда она шагает. Скоро мы оказываемся высоко в лесу, а серебристая речка остается под нами, она кажется маленькой, как в игрушечном наборе. Я опираюсь рукой на стену дома, камни горячие от солнца, ветер дует в лицо, и мне хочется кричать: «Я живая, живая, живая!»
Интересно, догадается ли дедушка после своего возвращения, что мы выходили за ворота? Вдруг нас что-нибудь выдаст – например, свежий ветер, который спрятался в складках одежды, или особенное выражение, которое останется в глазах. После возвращения вид у него еще серьезнее, чем обычно. Он все так же хромает, но сейчас хромота сильно раздражает его – как тяжелый мешок или велосипед, который приходится таскать за собой. Мысли у него тоже тяжелые, неповоротливые, это я точно могу сказать. Лоб насуплен – над переносицей словно выросла головка чеснока, и под кожей проступила голубая жилка.
Он говорит Дороти: «Начинаем подготовку». Я хочу спросить: «К чему?», но что-то в дедушкином лице удерживает меня от вопросов последние дни. Наверное, это взгляд его больших совиных глаз – они смотрят на тебя, как будто ты в чем-то виновата. Опять сделала что-то стыдное. Подглядывала, шпионила. Поступала, как непорядочные люди.
Мы с Дороти прибираемся на кухне, а он звонит по мобильному телефону и каждый раз выходит во двор или в другую комнату, чтобы поговорить. Дороти молчит и поглядывает искоса на дверь. Иногда она протягивает мне чашку или швабру со словами: «Подожди, я сейчас вернусь» и тоже выходит. Когда они оба выходят, я проделываю свой фокус с ушами – настраиваю их, как антенны. Но в этот раз мой способ не помогает – не слышно ничего, кроме бормотанья, оно похоже на гул стиральной машины, а слов не разобрать.
Я вытираю чашки очень медленно, очень осторожно, стараюсь не шуметь, чтобы не заглушать их разговор. И все равно ничего не слышно. Все тело покрывается иголками, они впиваются даже в подошвы на ногах. Я ужасно боюсь дедушку – с этими его бледно-голубыми глазами, вздутым лбом и взглядом, которым он смотрит на меня. Чуть что не так – он сразу сердится, и когда это случается, ты готова сделать все, лишь бы он успокоился и тихо-мирно щелкал свой любимый арахис. Вдруг мне приходит в голову – он снова рассердится, потому что я подслушиваю, опять веду себя непорядочно.
Тут раздается шарканье шагов, и вот они оба стоят на пороге кухни, смотрят на меня.
– Кармел, дитя мое. Оставь тарелки. Давай присядем. – Дороти говорит очень ласково, но почему-то от ее слов иголки впиваются в меня еще сильнее и мурашки бегут по спине.
Я делаю, как мне говорят. Дороти складывает в кучку разноцветные вещи, которые они мне купили. Дедушка сидит во главе стола, на нем его черный костюм. На Дороти мягкая блузка красного цвета, та самая, в которой она была в первый вечер, когда дедушка привез меня. Дедушка сидит на своем тяжелом деревянном стуле, он нервничает. Я чувствую, что его неуемная энергия снова вернулась к нему, она наполняет комнату, и это из-за нее он такой нервный.
– Кармел. Милая, милая Кармел. – Дедушка прикладывает к лицу платок, и мой страх становится все сильней и сильней.
– Что? Что случилось? – Мой голос вырывается из груди, как вздох ветра.
– Боюсь, сегодня у меня плохие новости, Кармел. Очень плохие. Ужасные новости, – говорит дедушка, и у меня горло сжимается так, словно он схватил меня руками и душит до полусмерти.
– Мама? – шепчу я.
Дедушка кивает. Я поворачиваюсь к Дороти, но она отводит глаза в сторону.
– Боюсь, что да. Мне нелегко говорить тебе об этом, Кармел. Но твоя мама умерла сегодня ночью.
Так вот о чем они шептались за дверью и что хотели мне сообщить! Я вскакиваю и кричу:
– Нет!
– Кармел, милая. Ты должна успокоиться. Послушай…
Я не хочу слушать. Я отталкиваю от себя стол – непонятно как, он ведь такой тяжелый, – но он скользит по полу и врезается Дороти в ребра.
– Нет, нет, нет!
Что мне делать? Я не знаю, куда деваться, как быть вообще. Я выбегаю из кухни. Дедушка кричит: