– Ой… как?
– Это не имеет значения. Только то, что здесь и сейчас, имеет значение.
Он смотрит на меня так пристально, что я боюсь упасть в обморок. Потом тихо вздыхает, но это радостный вздох. Он взбудоражен.
– Пожалуйста, деду… Додошка… Может, пойдем домой?
– Нет, – он отвечает решительно. – Пробил час, понимаешь?
– Пожалуйста, Додошка. – Я обхватываю себя руками и прижимаюсь к дереву. – Я не понимаю… не понимаю, о чем ты говоришь.
– Вот как? А по-моему, ты все прекрасно понимаешь.
Что-то в глубине его глаз наводит меня на мысль о деревьях, которые качаются в штормовую ночь. Мускулы на его лице так напряжены, что мне кажется – если я коснусь его щеки рукой, она отпрыгнет, как резиновый мячик. Под короткими волосами мою голову колет как иголками.
Мне вдруг кажется, что он хочет меня убить прямо сейчас.
Я не знаю, с чего я это взяла, но пытаюсь убежать, однако он хватает меня и тащит обратно.
Он крепко держит меня за руку, а сам меняет выражение лица. Делает его добрее.
– Не убегай, Кармел. Зачем ты убегаешь? Обещай, что ты не будешь так делать.
Я молчу.
– Обещаешь?
Я киваю. Не могу же я признаться, что боюсь, что он хочет убить меня.
– Не знаю, известно ли тебе это, но ты особенная девочка. Исключительная, я бы сказал. Не все это видят, но я вижу. Я-то знаю, что ты необычная.
Он делает несколько шагов.
Я совсем не хочу быть особенной. Я тру руку в том месте, где он сжимал ее.
Может, дедушка знает про приступы ускорения времени, которые случаются у меня, и сейчас говорит про них. Но я никому об этом не рассказывала, а он вряд ли умеет читать мысли. Я пытаюсь сообразить, о чем он, потому что у дедушки такой вид, будто он ждет ответа. У меня есть еще один секрет – я вижу энергию внутри человека, как она прибывает или убывает, и люди бывают полные или пустые, как стакан. Но об этом я тоже никому не рассказывала. Я никому не говорила об этих вещах, это мои тайны, я даже не знаю, как выдать их.
– Я… я не понимаю, Додошка.
– Все ты понимаешь, – он качает головой.
Мне хочется плакать.
– Нет, не понимаю… Пожалуйста, пойдем назад, к Дороти. Я хочу пить.
– В ту самую минуту, когда я увидел тебя, я понял, что ты особенная. И я ждал, ждал момента. Я ждал, когда представится возможность. Я был терпелив, как Иов многострадальный, а это нелегко, Кармел. Знать, как прекрасна может быть жизнь, и ждать. Но иногда приходится ждать, потому что время не наступило, час не пробил. Сегодня я проснулся и увидел это ясное, свежее утро, как будто природа умылась и обновилась. И я подумал: час пробил, сегодня тот день, которого я ждал. Дай мне руку.
Я стою неподвижно.
– Кармел, дай руку. Дай руку, я сказал, перестань упрямиться.
Я хочу спрятать руки за спину, чтобы он даже пальцем не мог коснуться меня. Я хочу убежать назад, к Дороти, хотя знаю, что Дороти больше не любит меня, у нее есть двойняшки. Но если я попытаюсь убежать, он снова схватит меня. Так что я в ловушке. Я начинаю плакать, тихонько всхлипывая.
Он медленно, с трудом, присаживается на корточки. Ему очень больно.
– Кармел, дорогая. Сейчас не время плакать. Это же такое счастье – дар, которым ты обладаешь. – Его лицо приближается к моему.
– Какой еще дар? – всхлипываю я.
– Успокойся, ну же. Я не могу сказать тебе. Я могу только показать.
Он поднимается, его лицо искажается от боли. Он берет меня за руку, очень нежно и осторожно. Пальцы у него жесткие, а ладонь мягкая.
– О, эта рука… – Он замирает и закатывает глаза к небу.
Наверное, я шевелюсь, потому что он вздрагивает и наклоняется ко мне:
– Кармел, стой смирно. Что ты крутишься, как уж на сковородке? Я не могу сосредоточиться.
– Что ты делаешь, Додо?
Он смотрит на меня, его глаза расширяются, становятся огромными. У меня снова иголки вонзаются в голову и возникает чувство, что волосы сами собой шевелятся, как щупальца.
– Возложи руки на меня, дитя мое. О Господь, взгляни на это дитя, которое есть сосуд твоей благодати… – говорит он, а потом начинает бормотать что-то про себя.
Я кладу свою руку на его ладонь и боюсь – вдруг время сейчас замедлится или вовсе остановится и я навсегда останусь в этом страшном кинофильме. Так бывало, когда папа нажимал в видеомагнитофоне кнопку «пауза», и картинка останавливалась, только мигала.
– Нет, не сюда. На ногу, туда, где болит. О Господи…
Я делаю, как он велит, потому что думаю – чем скорее я соглашусь, тем скорее он разрешит вернуться к Дороти. Я еле-еле касаюсь рукой того места, которое он показал. На бедре, сбоку. Его брюки сделаны из грубой черной ткани. Он замолкает и закатывает глаза.