Тут происходит то, чего я ожидала давно, – время до ужаса ускоряется. Облака, как бешеные, мчатся по небу, солнце гонится за ними. Становится жарко, когда солнце взлетает высоко, потом холодно, когда оно падает вниз. Трава шелестит и колышется, следуя за солнцем, все растет на глазах – даже деревья распрямляют ветки и тянутся вверх.
Когда время опять начинает течь с нормальной скоростью, воздух уже оранжевый. Солнце наполовину опустилось за край земли, видна только его огромная верхушка. Лицо у дедушки покрыто потом. Он медленно открывает глаза.
– Убери руку, Кармел.
Рука у меня онемела и прилипла к его ноге, как будто прошло много часов. Я пытаюсь разогнуть пальцы, но они скрючились, как когти. Рука болтается туда-сюда со скрюченными пальцами, я ничего не могу с ней поделать.
Теперь у дедушки совсем другое лицо – спокойное, он улыбается. Как будто никогда в жизни у него ничего не болело.
– Сейчас мы убедимся, что я был прав. Я не обращал внимания на ругань Дороти, потому что сердцем чувствовал свою правоту. Мы с тобой сейчас станем свидетелями того, что выше человеческого разумения. Это дар небес, дитя мое. Это дар небес.
Я надеюсь, что эти слова означают близкий конец. Я просто не выдержу, если мне придется пробыть с ним здесь, вдвоем, еще какое-то время.
– Почему ты грустишь, дитя мое? – Он гладит меня по щеке. – Не надо. Нам с тобой следует ликовать. Прекрасный и благостный момент наступил. Сейчас, вот сейчас.
Он кряхтит. Его тело онемело, он столько времени простоял, прислонившись к дереву.
– Сейчас, погоди. – Он отрывается от дерева, распрямляется, расправляет плечи. – Вот так.
Он похлопывает по своему туловищу, обеими руками приглаживает волосы назад. Ставит одну ногу в коричневом ботинке со шнурками перед другой, словно проверяет что-то.
– Ну, с божьей помощью, – говорит он, а потом его голос становится таким тихим, что я ничего не могу расслышать.
Он начинает отходить от дерева, шаг за шагом, медленно и неуклюже. Он делает пять шагов, останавливается и снова приглаживает волосы и снова начинает двигаться в ту сторону, откуда мы пришли.
Только хромает теперь он гораздо сильнее. Земля очень неровная, и на каждом ухабе он вздрагивает всем телом. Он шагает все медленнее и медленнее, я стою сзади, поэтому не вижу его лица, но думаю, что лоб у него снова начинает походить на головку чеснока.
Он останавливается и медленно поворачивается, чтобы увидеть меня.
– Кто же ты, дитя?! – кричит он.
Мои ноги начинают дрожать так сильно, что я боюсь, как бы они не сломались.
Он ковыляет ко мне, то и дело оступаясь и спотыкаясь, и лицо у него страшное, черное, как туча. Какие-то странные хнычущие звуки вырываются из моего рта, хотя я вроде бы молчу. Я изо всех сил, до боли в спине, прижимаюсь к дереву, вжимаюсь в него.
– Ты на самом деле ребенок?! – визжит он, его голос отражается от камней. – На самом деле?
– Конечно, а кто же я. Ты же знаешь, кто я. Я твоя внучка.
Он подходит вплотную ко мне, кладет руки мне на плечи, его лицо приближается к моему. Я не вижу ничего, кроме его глаз, а они слились в одно сине-багровое пятно. Я больше не могу терпеть и кричу. Я кричу прямо ему в лицо.
На секунду мне кажется, что он хочет ударить меня. Но нет, он распрямляется и требует:
– Ты должна признаться.
– Пожалуйста, Додошка, отпусти меня. Ты мне плечо раздавишь. Мне больно.
– Скажи, кто ты такая.
– Я Кармел. Ты сам знаешь, кто я. Додошка, пойдем обратно…
– Ничего, ничего, ты еще откроешь, кто ты есть, как и все мы вынуждены будем открыться в свой час. Я не мог ошибиться в тебе, это исключено. Через что я только не прошел – я не могу ошибиться. Я побывал в аду. Я дошел до предела. Я согрешил. – Он дергает меня за руку, и я чуть не падаю. – Когда я впервые увидел тебя…
Он пристально осматривает меня, с головы до ног и обратно. Если бы мог, он бы разрезал меня и заглянул внутрь.
– Что это значит? Как это понимать?
– Я не знаю, Додошка. Правда, не знаю.
– Так оставайся здесь и подумай об этом. Поразмысли, Кармел, поразмысли хорошенько.
– Не оставляй меня!
– Ты останешься здесь. Тебе следует хорошенько подумать, поразмышлять и помолиться. Это все, что я могу сделать для тебя сейчас. Когда я думаю о…
Он не договорил и заковылял прочь. Хромает он теперь сердито, спотыкаясь о камни, хромает сильнее, чем прежде. Он кричит что-то злое, но он далеко, и я не слышу. И вот случается ужасное: он со всего размаху падает на землю и лежит на спине, как огромное перевернувшееся насекомое.
И ноги, и руки у меня дрожат. Я понимаю, что нужно пойти помочь ему. Но это все равно как помогать скорпиону – он может ужалить, если подойдешь слишком близко. Он перекатывается с боку на бок, пытаясь встать, и, судя по всему, он ругается, хотя слов разобрать я не могу.