– Кармел, Кармел! Иди сюда! – доносится вопль. Я слышу, потому что он орет нечеловеческим голосом.
Я не двигаюсь с места, только вжимаюсь в дерево и смотрю, как он катается по земле, пока, наконец, ему не удается приподняться и, опираясь на руки, встать.
Он стоит и смотрит на меня, головка чеснока вспучилась у него на лбу, потом разворачивается и хромает прочь, камни осыпаются под его ногами, так быстро он идет.
Спустя некоторое время наступает тишина. Он ушел так далеко, что шум его шагов больше не слышен. Все, что я слышу, это шум ветра. Я поворачиваюсь лицом к дереву. От ствола отходят три толстые ветки, и в этом месте они образуют что-то похожее то ли на блюдо, то ли на чашу.
– Чаша слез, – говорю я. Иногда бывает легче, если давать вещам названия. Я наклоняюсь и заполняю чашу слезами. Они ручьем стекают в нее, и от влаги запах горелого дерева становится сильнее. Образуется небольшая лужица, как на парте у Тары. Я стараюсь остановить слезы, но в голову приходит мысль о маме, и я все плачу и плачу, и не могу успокоиться. Теперь мама не скажет: «Мужайся, Кармел, мужайся» или что-нибудь в этом роде.
Она вообще ничего не скажет, потому что она умерла.
Я добралась до фургона, когда от солнца остался уже совсем узкий ломтик. Белое пятно фургона увеличивалось, пока я шла. Мелоди выбегает ко мне, протягивает руки и крепко-крепко обнимает.
– Ой, Кармел, я так боялась за тебя.
Я прижимаюсь лицом к ее шее и тоже обнимаю ее.
– Все в порядке, – говорит она. – Он больше не злится. Когда пришел, слова не мог сказать. Но сейчас уже все нормально.
Я оглядываюсь назад и вижу дедушку. Он ходит туда-сюда, опустив голову.
– Ничего, – говорит Мелоди. – Заходи в фургон, будем играть.
Дедушка стал со мной очень ласков. Говорит – ему жаль, что «немного погорячился». А сам то и дело пытается уговорить меня, чтобы я приложила руки к его ноге.
– Так не лечатся, – говорю я ему. – Нужно пойти к доктору.
– Лечатся, Кармел. Иногда такое возможно, это чудо – и дар свыше. Ты не должна скрывать этот дар от людей. Это было бы эгоистично с твоей стороны. Хочешь, попробуем еще раз?
– Нет, пожалуйста…
Я начинаю плакать и отвечаю, что больше не хочу, прячу руки за спину и говорю:
– Додошка, я не думаю, что могу вылечить тебя.
– А я знаю, что можешь, – улыбается он.
А вдруг он прав? Я начинаю чувствовать себя виноватой оттого, что не хочу помочь ему, а ведь он думает, что могу. Я вытягиваю ладони перед собой, чтобы проверить – отличаются они от ладоней других людей или нет. Ничем не отличаются, но оттого, что я долго, пристально смотрю на них, мне кажется, что они отделились от моего тела и сами по себе висят в воздухе.
Можно подумать, что я не помогаю дедушке нарочно. А ведь он заботится обо мне – я не знаю, что со мной стало бы, если б не он, и где бы я оказалась. Он становится все больше похож на папу, и я подумала, может, и правда начать называть его папой, как делают двойняшки. Но потом передумала.
Однажды утром мы просыпаемся – а все вещи упакованы.
26
Я записала число «сто» в своем дневнике красным фломастером, которым пользуюсь все время. И уставилась на нее. Пока писала два нуля-близнеца, рука начала дрожать, и эта дрожь передалась и в сердце, и в мозг.
Я листаю блокнот то вперед, то назад, сидя на краю кровати, и красные числа то убывают, то возрастают, оживая – как в той игре, когда на краю каждого листа рисуют фигурки, а потом оживляют их, быстро перелистывая блокнот большим пальцем. Когда я дохожу до сегодняшней страницы, число «сто» кажется мне очками, в которые я смогу разглядеть Кармел. Нужно что-то предпринять, нужно поговорить с Полом.
Он ответил после первого гудка.
– Пол, только не извиняйся за то, что не хочешь общаться со мной.
В трубке молчание, но он на связи. Это ясно по слабому электрическому треску, как будто пчела жужжит на линии.
– Прости, Бет, – говорит он наконец.
– Ты избегаешь меня.
– Ты права. Просто я не хочу обсуждать это. Все слишком тяжело. От разговоров все это становится реальностью. – Голос у него слабый, как будто он неизлечимо болен или попал в автомобильную аварию.
– Но ведь это и есть реальность. – Энергию, которая внезапно меня наполнила, я пытаюсь по спирали телефонного шнура передать Полу, чтобы побудить его к действию. – Слушай. Я хочу позвонить Джулии. Хочу попросить ее собрать вечером всех, кого получится.