– Ты пришел! Как я рада! А Люси? Люси с тобой?
– Нет. Она хотела прийти, но я отговорил. Я стараюсь оградить ее от всего этого, насколько возможно.
Кто я такая, чтобы объяснять ему, что его усилия тщетны.
– Я без машины. Пешком пришел, – сказал он, словно это имело значение.
– Жаль, – ответила я. – Я хотела извиниться перед ней. Проходи. Садись за стол, угощайся.
Он отрицательно покачал головой, и я поняла, что он категорически не хочет заходить в дом – словно тогда у него не останется возможности для бегства. Мы стояли по разные стороны забора, молчали, смотрели на пламя, а мои подруги бродили между свечами и, если какая-нибудь гасла от ветра, зажигали ее снова.
– Что тут происходит? Что ты творишь, Бет?
– Я пытаюсь растопить лед, Пол. Мне нужно что-то сделать… какое-то движение. Иначе я окончательно покроюсь коркой льда и умру. В один прекрасный день кто-нибудь придет и найдет меня окоченевшей в кровати. Я должна что-нибудь сделать. Что-то ведь лучше, чем ничего. Как ты думаешь?
Он не отвечал. Я подумала – интересно, а как это выглядит сверху, этот мерцающий, дрожащий огонь. Я подняла глаза и представила себе, что моя дочь там, что она – мотылек, невидимый на фоне ночного неба. Я засмеялась, а Пол уставился на меня, как будто я и правда тронулась умом.
– Я только что все поняла.
– Что?
– Чем мы тут занимаемся сейчас. Мы приманиваем ее обратно с помощью света.
– С помощью света?
– Да, света. – Я сжала его руку. – Разве ты не понимаешь? Мы указываем ей дорогу домой.
Спустя две недели мы стояли с Полом в ее комнате. Мы держались за руки, словно пытались образовать канал, по которому поступит информация о том, где находится наша дочь. Тот вечер со свечами вернул мне не дочь, а Пола, но мы не были больше мужем и женой, мы не были даже бывшими мужем и женой. Мы были теперь братом и сестрой, объединенными общей трагедией.
Ничего. Только под порывами ветра скрипят створки открытого окна. Я пошла закрыть его.
Он повернулся к стене и рассматривал мою карту, потом прижался к ней лбом.
– Прости, что оставил тебя одну. Что обвинял. Это чудовищно с моей стороны.
– Ничего страшного. – Я положила руку ему на плечо. – Пойми – наши с тобой отношения больше не имеют значения, их больше нет. Не переживай из-за этого. Но мне очень нужна твоя помощь – ты ведь отец Кармел.
– Я отвезу тебя к консультанту, – сказал он, помолчав.
– Спасибо, Пол. Ты очень добр, правда.
В машине мы какое-то время молчали. Я открыла окно и впустила теплый летний ветерок.
– Вот уж сколько недель нет никаких новостей, – сказал Пол. – Ни одной новой зацепки, ничего.
– Я знаю.
Зацепки – это невидимые провода, которые могли бы привести нас к ней. Крошки хлеба указали путь Мальчику-с-пальчику. Наши крошки разметал ветер, склевало время. Пол прав, никаких новостей.
Загородная дорога привела в пригород. Вдоль улицы выстроились в два ряда дома 1930-х годов.
– Этот? – Пол притормозил.
– Похоже, да. – Я выглянула из окна: номер 222.
– Где ты нашла его?
– В «Желтых страницах».
– А другой психолог тебе не подходит?
– Нет, – я потрясла головой. – Нужен этот. Я имею в виду – такого рода.
Полиция дала мне координаты психолога, который специализируется на таких случаях, как мой. Он в чем-то помог. Но меня не покидало чувство, что все это – лишь часть формальной процедуры.
– Я хочу поговорить с человеком со стороны. Который не знает меня. Тебе тоже нужно к кому-то обратиться, Пол.
– Возможно.
Когда я шла по дорожке, гравий хрустел под ногами. Позвонила в звонок. Пока ждала, успела прочитать выгоревшую табличку под стеклом. Мужчина, который открыл дверь, оказался моложе, чем я ожидала. Я даже усомнилась, что это сам психолог-консультант, а не его помощник, который открывает двери.
– Вы, должно быть, Бет. Проходите, – сказал он.
На нем джинсы и красная футболка с надписью, на ногах только носки без ботинок. Мы неловко пожали друг другу руки в коридоре.
– Меня зовут Крэг.
Комната была нейтральной – стены кремового цвета, ковер овсяного оттенка. Два стула, между ними кофейный столик. Единственное цветное пятно во всем интерьере – пачка ярко-розовых бумажных платков на столе.
– Итак, Бет. – Он сел на свой стул. – О чем вы хотите поговорить?
Я посмотрела через французское окно в сад. Среди листьев виднеется статуя Пана, который подглядывает за нами. Крэгу двадцать с чем-то лет. Есть ли смысл разговаривать с ним? Что он может знать о родительских чувствах и тому подобных вещах? Я еще раз взглянула на него: в темно-карих глазах – терпение, доброта. Кто, в конце концов, сказал, что молодой человек понимает меньше, чем старый? Ведь пример Кармел доказывает обратное.