Она тяжело вздыхает:
– Ну, не знаю. Хилари! – она кричит в сумрак за приоткрытой дверью у нее за спиной.
Появляется Хилари – пожилая женщина в очках на цепочке, и мне приходится объяснять все сначала: витрина, вырез-ромб на носке, застежки, кожа красного цвета.
– Да, все верно. Распродажа закончилась. Впрочем… Почему бы тебе не поискать, Хлоя? Взгляни-ка под витриной. Я туда все убираю.
Хлое очень не хочется утруждать себя, это видно невооруженным глазом. Но она начинает открывать одну за другой зеленые коробки, которые стоят под витриной, и каждый раз, поднимая крышку, она произносит: «Нет. Нет. Нет». Словно ее вынуждают заниматься бессмысленным делом, заранее обреченным на неудачу.
– А почему вы пришли без девочки? Обувь же нужно примерять, – говорит Хлоя, открыв последнюю коробку и произнеся свое «нет».
Пожилая женщина резко ее обрывает:
– Хлоя, ступай, посмотри в кладовке. Может быть, они там.
И я понимаю, что Хилари меня узнала, просто из деликатности не подает виду.
– Не волнуйтесь, мы непременно найдем их. Если они остались.
У меня перехватывает горло от ее доброты, от ласкового голоса. Я стою и жду, пока Хлоя закончит весьма беглый, как я подозреваю, осмотр кладовки.
– Я пойду помогу ей. – Хилари исчезает в темной глубине кладовки и там, я полагаю, делает внушение Хлое, потому что в дверном проеме мелькает ее изменившееся лицо.
Какое-то время из кладовки доносится шорох открываемых коробок, потом появляется Хилари, которая торжественно несет в руках свою находку, а за ней следует Хлоя, которая пристально смотрит на меня из-за ее плеча.
– Я, конечно, не уверена на все сто процентов, но вы их искали? – Она поднимает крышку, и я вижу пару упитанных туфелек, они уютно устроились в коробке, словно птенцы, которые досыта наелись, пока сидели на жердочке в витрине, и теперь улеглись спать в гнезде, выстланном белой папиросной бумагой.
Я прижимаю одну руку к губам, а другой хватаюсь за прилавок, чтобы не упасть.
– Да, эти самые.
– Вот видите, какая удача. Вы успели в последний момент. В кладовку мы складываем всю непроданную обувь, которую отправляем обратно.
– Я могу их купить?
Я снимаю с плеча сумку, запускаю в нее руку в поисках кошелька. Хилари считывает штрих-код.
– А как же примерить, вы, что ли… – начинает было Хлоя, но пожилая леди перебивает ее:
– Двенадцать девяносто пять. Карточкой или наличными?
– Карточкой.
Мне даже удается вспомнить свой пин-код, и Хилари осторожно, нежно укрывает туфли папиросной бумагой и закрывает коробку.
– Прошу вас. Вот видите, нам удалось их найти, – говорит она.
«Нам удалось их найти». Я прижимаю коробку к груди. Можно ли считать это знаком? Если да, то что он означает? Я рассчитывала найти их на витрине, или если не их, то хоть что-нибудь красное. Но нашлись именно они, те самые, только в глубине, в темноте.
Я еще крепче прижала коробку к груди, чуть не раздавила ее.
– Благодарю вас. От всей души благодарю.
Домой я шла с коробкой в обнимку, не отпуская ее от груди. «У меня есть туфли, у меня есть туфли», – твердила я про себя, и сам факт обладания ими подстегивал меня, заставлял шагать быстрее. На этот раз я прошла мимо школы из красного кирпича – в первый раз за все время прошла так близко, – итак, целых два начинания в один день.
На игровой площадке уже никого не было, и школа была окутана дремотной тишиной, пока я стояла и смотрела на нее через ограду. Я представляла, как уставшие к концу уроков дети сидят за партами, ждут, когда прозвенит звонок. Скоро на игровой площадке начнут собираться родители, и, подумав об этом, я поспешила уйти.
– Ну что же, – разговаривала я сама с собой, обнимая коробку. – Все не так уж плохо, правда? Ты еще покажешь, на что ты способна!
Я понимала, что причиной всему туфли, эта невероятная удача, которая позволила их найти.
31
Я почти не бываю одна.
Когда все вышли из фургона и занялись какими-то делами снаружи, я, наконец, остаюсь одна и смотрю на зеленое озеро, возле которого мы разбили стоянку на этот раз, и тихонько напеваю.
Я прислушиваюсь к себе – не шевелится ли у меня внутри этот камень, похожий на тяжелое яйцо, но нет – в том месте, где он обычно находился, я чувствую только ссадину. На одну секундочку мне становится стыдно, но я говорю себе: это не значит, что я забыла маму. Это значит, что я должна жить, потому что этот камень медленно убивал меня.
Оставшись одна, я снова подумываю о том, чтобы повести себя как непорядочный человек. Этот фургон – настоящая шкатулка с секретами, он ими битком набит, и все они обращаются ко мне и хотят что-то рассказать. Черепа, Мёрси – все так перемешалось, что иногда мне кажется – если я открою маленькую зеленую книжечку, то вместо фотографии Мёрси увижу череп. От этого по коже бегут мурашки.