Билл подносит микрофон Флиму, и тот говорит:
– Нет, сэр. Не знаю. В первый раз слышу.
Дедушка смотрит на потолок, в каждой руке он держит по ноге Флима, его губы шевелятся. Потом он подскакивает, взмахивает руками, выхватывает микрофон у Билла и выкрикивает:
– Встань, Флим, и иди!
Флим встает очень медленно, на лице у него снова широкая улыбка. Но когда дедушка протягивает ему микрофон, он говорит плачущим голосом:
– Благодарю тебя, Господи, благодарю!
И с таким видом, словно его переполняют чувства, которых он не может выразить, хватается руками за голову и сбегает со сцены.
А потом происходит такое, что я уже не могу сдержаться и подскакиваю, и рука Мелоди выскальзывает из моей руки. Мужчина передо мной в синей рубашке, мокрой от пота, падает на ковер в центре зала. Его подбородок дрожит, рот открывается, и из него вырываются нечленораздельные звуки.
Кроме меня, на него никто не обращает внимания. Никто не говорит: «Давайте вызовем «Скорую помощь» этому несчастному». Все продолжают кричать и хлопать в ладоши, как будто его тут вовсе нет, и покидают свои места, и идут к сцене, так что я совсем больше не вижу дедушку из-за их спин. Пахнет потом.
И тут Дороти хватает меня за руку.
– Пусти, – говорю я, потому что не понимаю, что у нее на уме.
Она сжимает мою руку крепче и тащит вперед.
В просвете между людьми мелькает дедушкино лицо, он улыбается такой улыбкой, какой я никогда раньше не видела. Все зубы наружу, на щеках розовый румянец, он протягивает руку и кладет ладонь на голову какой-то женщине. Она худая, в длинном синем платье, с шапкой кудрявых волос, и ее кудряшки, как пружинки, отталкивают дедушкину ладонь, так что ему приходится поднажать. У меня захватывает дух: как будто электрический заряд пробегает по ее телу, и выходит он из дедушкиной ладони. Она падает на пол. Люди столпились, смотрят на нее. Они что-то бормочут, кто-то даже дотрагивается до нее пальцем, но она не шевелится. Тогда двое мужчин – у них лица покрыты потом – поднимают ее и относят в сторону.
Я не хочу подходить к дедушке, а то вдруг он и меня повалит на пол. Мое сердце бьется очень быстро, к тому же у меня такое чувство, что оно стало в два раза больше обычного и подпирает горло. Но Дороти крепко держит меня своими тонкими цепкими пальцами. Она намного, намного сильнее, чем кажется.
Дороти тащит меня не на сцену, а в боковой проход. Большая толстая женщина в разноцветном платье – на нем синие, желтые, розовые треугольники – перегораживает нам путь. Когда она отодвигается, я вижу мальчика, светленького и бледного, он сидит в инвалидном кресле. Он очень худенький, маленький, ножки-прутики. Коричневые брюки кажутся пустыми, такой он тощий. Его бледные руки лежат на зеленых пластмассовых подлокотниках кресла-каталки. Волосы у него тонкие и золотистые, как у младенца. Мне кажется, он вот-вот хрустнет и сломается, я никогда в жизни не видела такой хрупкости. Даже стеклянные ангелы, которых мы с мамой вешали на елку на золотистых шнурках, кажутся более прочными, чем он. Дороти толкает меня к нему, а он держится за свои пластмассовые подлокотники и смотрит на меня, лицо у него вспотело.
Дороти берет мои ладони и кладет ему на голову, а сверху прижимает своими, так что мне деваться некуда.
Его череп напоминает яичную скорлупку. Как бы не раздавить его, думаю я. А то пальцы окажутся в жидком желтке, который внутри. Дороти грудью налегает на меня сзади, и я всем телом чувствую ее горячее дыхание. Волосы у него мягкие, шелковистые, а под ними чувствуется череп-скорлупка, мне кажется, что сейчас я упаду в обморок.
Я начинаю падать на мальчика и вот-вот раздавлю его, как птичье яйцо, но в этот момент шум вокруг меня затихает, словно куда-то удаляется. Я открываю глаза.
Остаемся только мы вдвоем. Я забываю про Дороти, про толпу, которая кричит и визжит, про магнитофон, который шуршит и потрескивает. Губы у него как будто нарисованные – как на манекене в витрине магазина, а лицо терпеливое, будто он давно привык к тому, что с ним происходит, и не протестует, только ждет, когда все закончится. Его губы шевельнулись, мне кажется, он хочет мне что-то сказать, и я наклоняюсь, подставляю ему ухо, но слышу только какой-то шипящий звук.
– Что ты говоришь? Повтори.
– Шшш, шшш, шшш.
Чего мне на самом деле хочется – так это вывезти его отсюда, вытащить на свежий воздух, на солнышко, чтобы мы сели рядом и смотрели вниз с холма. Мне кажется, что ему тоже этого хочется гораздо больше, чем находиться тут.
Рядом появляется дедушка, откуда ни возьмись. Дороти отдергивает мои руки от головы мальчика, но не выпускает их из своих цепких пальцев.