– Люси работает сиделкой в больнице, – пояснил Пол.
– Вот как, – удивилась я.
Этого я не знала. Фактически я ничего о ней не знала, за исключением того, что я ненавидела ее когда-то, в туманном прошлом, которое больше не имело значения. Я осознала, что стою на том же кремовом ковре, на котором когда-то отпечатались следы моих ботинок. На этот раз были перепачканы песком и землей мои босые ноги.
– Простите, Люси, – произнесла я.
Но ее уже не было в комнате, а из ванной доносился шум льющейся воды.
Что это такое, как это назвать? Когда случается беда и приходят женщины с пирогами и бинтами, с чаем и ласковыми руками. Эта сопричастность, которая возникает у колыбели в родильной палате или при положении в гроб. Женщины собирают осколки после трагедии и пытаются собрать жизнь заново, придать ей какой-то образ, как я пыталась заново собрать Кармел. Пусть новый образ будет неказистый, не такой ладный, как прежде, но, по крайней мере, это будет что-то целое. Мелкие дела, которые я совершала, повторяя, как заклинание: подмести, помыться, прибраться, поесть, заправить кровать, одеться, спрятать рану. Люси снимает с меня пальто и ведет в ванную. Я знала, что вода холодная, да и пар не поднимался над ней, но все равно она обожгла мне кожу.
– Сейчас мы помоем голову, – сказала Люси.
Она включила душ и начала поливать мне волосы. На дно ванны вместе со струями воды хлынул песок и плюхнулась крошечная улитка. Люси нанесла мне на волосы шампунь, подняла улитку и посадила ее на кафель, к которому та быстро приклеилась, как жвачка.
– Люси, вы такая добрая. – Я заплакала.
– Вот так, вот так, – приговаривала она, ее проворные пальцы выбирали мелкие камушки из моих волос.
Пол хлопотал на кухне, в ванную не заходил.
– Я приготовлю нам чего-нибудь горячего выпить! – крикнул он.
Крошечные одежки Люси были мне малы, она дала мне вещи Пола – брюки-чиносы и флисовую куртку. Я прижалась лицом к мягкому рукаву и снова ощутила этот химически-цветочный запах кондиционера.
Потом я лежала на кожаном диване, а они сидели по обе стороны от меня.
– Пол. – Мне необходимо было задать ему этот вопрос. – Как тебе кажется, она жива?
– Да. – Он произнес это так решительно, что даже брызнул чаем на колени.
Его уверенность поразила меня:
– Откуда ты знаешь?
– Нутром чую, Бет. А ты разве нет?
«Нет», – хотела ответить я. Все, что я чувствую, – огромная, бездонная, зияющая тайна. Разверстая воронка, в которой разноцветным вихрем кружатся мелки, красные туфли, люди из поезда, блестящая юбка рассказчицы. Они кружатся днем и ночью. Это пропасть, на краю которой я стою, в любой момент готовая сорваться.
35
У нас зима. Мы дрожим от холода под нашими вязаными одеялами, ветер бушует за стенами фургона. Дороти говорит, что у нас нет ни гроша. Все вышло совсем не так, как обещал дедушка. Мы больше не совершаем никаких исцелений в церквях. Билл заболел, а дедушка, говорит Дороти, не способен добыть даже снегу зимой. В крыше откуда-то взялась дыра, дождь мочит кастрюли и сковородки Дороти, и они ржавеют. Бабушка в сердцах вышвыривает их за дверь. «Дешевка, хлам! – кричит она. – Будет ли у меня когда-нибудь комплект кастрюль из нержавеющей стали, как у нормальных людей?» Дедушка ничего не отвечает. Он сидит на кровати в большой задумчивости. Задумчивость его столь велика, что выползает из него наружу, заполняет фургон, и кажется, в ней можно увязнуть. Дождь барабанит и барабанит. «Это все ты и твои идеи!» – кричит на него Дороти, а он ей не отвечает, только еще ниже опускает голову и даже мимолетного взгляда на нее не бросает.
Кастрюли всю ночь стоят под дождем, наутро в них полно дождевой воды и насекомых с лапками тонкими, как линии в моих школьных тетрадках, они плавают в кастрюлях, как в бассейне.
Мы, девочки, подросли, все трое. Платья нам стали коротки, жмут в талии и задираются кверху. Колготки тоже малы, но они, наоборот, сползают вниз. Резинки врезаются в попы, попы выглядят смешно, как воздушные шарики, надутые и перетянутые продавцом. Если подумать, в этом году мне исполнится девять лет, а в девять лет ты уже большая девочка. Ничего удивительного, что я выросла из своей одежды.
– Какой же здесь зверский холод, – стонет Дороти. Она сидит на кровати и кутается в одеяла. – У меня на родине не бывает таких холодов.
Когда дождь ненадолго прекращается, дедушка лезет на крышу фургона и заделывает дырку кусками какой-то черной ерунды. Мы слышим, как он топочет на крыше, словно медведь.