Ответа от Сары не было. Я думаю, что у нее появилась другая лучшая подруга. Наверное, Скарлетт.
Я скомкала письмо и пошла подальше от нашей стоянки, никому ничего не сказав. Я залезла на дерево, на котором не было листьев, и устроилась здесь, чтобы подумать наедине.
Это место, которое они называют «юг», на самом деле самое странное место на свете из всех, какие я видела. Внезапно налетают черные тучи посреди ярко-синего неба. С деревьев почти до земли свисают плети растений. Вокруг нашего лагеря сплошной песок и грязь. Я не понимаю, почему здесь такая жара, а раньше был такой холод. Почему там, откуда мы приехали, зима, а тут лето. Я вообще ничего не понимаю. По ночам так душно, что мы спим без одеял. Иногда по воскресеньям мы бываем в церквях, где все раскачиваются и кричат. Иногда дедушка устраивает церковь в фургоне и заставляет нас стоять на коленях, пока сам читает Библию. Мне кажется, что такая церковь ему нравится больше всего.
Дедушка говорит, что Бог вокруг нас. Правда ли это? Мне почудилось однажды, что я вижу его краешком глаза, но это оказалась дедушкина тень на траве. Я смотрю в небо, и мне ужасно, ужасно хочется, чтобы Бог был там. Я знаю, что должна верить дедушке. А если не верю – значит, я дурная девочка? Я тяну руку как можно выше к небу, как будто могу коснуться пятки Бога и убедиться, что он там.
– Кто ты такой? Кто ты такой? – обращаюсь я к небу. – Покажи мне, что ты правда есть. Если что-нибудь сейчас произойдет, я поверю в тебя, обещаю.
Проходит много времени, но ничего не происходит. Насекомые тут и там, а я сижу под жарким синим небом и жду. На песке под деревом загогулинами я написала «Кармел», как будто змея проползла и оставила эти буквы.
Дедушка говорит, что я ангел. Ну какой я ангел? Ангелы, что ли, сидят на старых голых деревьях, как я? Мама тоже меня так иногда называла, но она совсем другое имела в виду. Когда дедушка называет меня ангелом, мне делается страшно. Меня зовут Кармел, и я всего-навсего человек. Вот и все. Бог не смотрит на меня с неба, ему безразлично, что мне плохо. Папе тоже.
Дороти идет искать меня, наступает на «К», потом на «а», топчет буквы. Ей даже невдомек, что она стоит на моем имени. Она поднимает голову, видит меня, а я раскачиваю ногой в лакированной туфле и делаю вид, что сейчас ударю ее по лицу.
– Вот ты где, – говорит она. – А мы волновались. Подумали, что ты потерялась.
Дедушка собирается на целительство. Он хочет взять меня с собой.
– Мне что, обязательно идти? – спрашиваю я.
Ведь будет то же самое, что с тем мальчиком-тростинкой. Наверняка он уже умер. Он был такой слабенький, в нем жизни оставалось на донышке, я почувствовала это, когда касалась его головы. Он был как фонарик, в котором батарейка почти совсем разрядилась.
Однако все уже решено. Дедушка надел свою лучшую белую рубашку, черный костюм, под мышку положил Библию с блестящими золотыми буквами. Он прикрывает глаза ладонью от солнца и велит мне выходить.
Мы беремся за руки и отправляемся в путь, вдвоем. Я ничего не решаю. За меня все решают дедушка и Дороти. Они прячут свои решения в карманах и вынимают, когда вздумают. Небо синее-синее-пресинее, мои следы отпечатываются на пыльной дороге рядом с дедушкиными. Он из-за хромоты оставляет неодинаковые следы.
Мы подходим к какому-то дому. Он построен из дерева, и вокруг него растут деревья, они свесили ветки ему на крышу, как будто очень устали расти и теперь нуждаются в отдыхе. Трава по обе стороны дорожки выросла выше моей головы, в ней насекомые стрекочут и жужжат так громко, что у меня кости начинают жужжать в ответ. Если я сойду с дорожки хоть на шаг, они окружат меня со всех сторон стеной. Они набросятся на меня, искусают, и через пять минут от меня останется только кучка белых косточек. Высоко вверху деревья шумят под ветром. Откуда-то доносится журчание ручья. Это место полно звуков. Автомобилей не видно, кроме одного синего, сломанного, он ржавеет возле дома, но здесь куда более шумно, чем на автостраде.
Дедушка стучит в дверь. От его прикосновения отваливается большой кусок розовой краски и падает на землю. Ответа долго нет. Наконец, женщина в фартуке чуть-чуть приоткрывает дверь и одним глазом выглядывает в узкую щелочку:
– Что вам надо?
Дедушка откашливается и говорит:
– Это пастор Пэйтрон. Мы договорились.
Она открывает дверь пошире и кричит через плечо:
– Селия, проповедник пришел.
Сейчас, когда на нее падает больше света, я вижу, что она чернокожая. Поверх платья на ней передник, весь в узорах из красных и зеленых яблок.
Из открытой двери раздается кашель. Следом нас обдает густым запахом болезни. Этот запах забивает мне ноздри, такой сильный, что чуть не валит меня с ног. Это запах крови агнца. Дедушка не чует никакого запаха, он кивает и улыбается женщине. Мне страшно входить в дом, из которого так пахнет, поэтому я стою на пороге. Но дедушка торопит меня: