Иногда небо было абсолютно чистым, безоблачным.
Такой же чистой, как небо в это утро, я должна сделать свою жизнь, я слишком долго уходила в тот мир, где меня не знают, где меня не могут достать.
Наступил первый день учебы – я поступила на курсы медсестер. Слишком рано, говорили все. Я отвечала – боюсь, как бы не было поздно. Может, я провалилась в подвал и застряла там, и единственный способ выбраться из этой ловушки, который я смогла придумать, – курсы медсестер. Делать что-то для других людей.
И все равно я чуть не сбежала домой в этот первый день. Я припарковала машину возле курсов – одноэтажное здание шестидесятых годов. Шел дождь, от воды асфальт стал блестящим и множил двойников всех тех, для кого сегодня тоже был первый день учебы. Они выглядели такими – не могу подобрать слово – нормальными… В хорошем смысле слова обыкновенными. Какой мне уже никогда не бывать. Они закидывали сумки, тяжелые от книг, на плечи и шлепали по лужам, и поднимались ко входу по лестнице из трех ступенек. Я замедлила шаг. Разве смогу я присоединиться к ним, с их восхитительной обыкновенностью? Моя затея показалась мне безумной.
Я повернула обратно.
По мере того как я удалялась от этих людей и от этих трех ступенек, приближаясь к автостоянке, я еще раз передумала. Мужайся, сказала я себе, мужайся. Мужайся, говорила я и делала шаг вперед. Мужайся — еще один шаг. Мужайся — я нашла нужную аудиторию. Мужайся — и я открыла дверь.
Несколько человек взглянули на меня и улыбнулись, я улыбнулась в ответ.
Я заняла место за последним столом, вынула тетрадку и ручку, разложила перед собой. Другого способа нет, сказала я себе. Нужно что-то делать. Это единственный способ выжить. Если я буду делать что-то полезное, то, возможно, это хоть немного повлияет на то, что произошло. Да, это магическое мышление, но именно так я и рассуждала – если я предложу миру добро, мир ответит мне тем же и вернет Кармел. Вместо того чтобы беспрестанно рыскать, нужно делать добро. И тогда стрелка невидимых весов дрогнет и склонится в мою пользу. Я не могу сидеть день за днем в этом большом пустом доме, в котором половицы вздыхают и спрашивают: где она? – и буковое дерево стучит ветками в окно и спрашивает: она вернулась? И в который я не пускаю даже Грэма, который мне так нравится, держу его на расстоянии вытянутой руки.
Помимо всего прочего, есть еще одна причина, о которой я никому не говорила. Настоящая причина того, что я сижу в этой аудитории. И не убегаю домой.
Однажды я проснулась на диване. Уже был полдень, я плохо соображала, потому что накануне вечером перебрала виски. Я включила телевизор, не вставая с дивана, и увидела, как самолеты врезаются в башни. Увидев это, я подскочила, у меня перехватило дыхание, и в голове стучала одна мысль: «Ну, слава богу». Кажется, я даже крикнула: «Ну, слава богу!» Мне показалось, что наконец-то в мире произошло событие, по трагизму сопоставимое с катастрофой, которая разрушила мою жизнь.
Позже я отправилась на прогулку. Я шла по дороге, и, должна признаться, настроение у меня было хорошее. Какого же человека обнаружит Кармел, когда вернется? Монстра, который пропах виски и жадно набрасывается на человеческую трагедию, как собака на кусок мяса. А когда я возвращалась домой, загребая по тропинке своими пыльными «Веллингтонами», я подметила за собой еще кое-что.
Впервые за все время я просто шла по дороге, шла и никого не высматривала.
41
Запах болезни больше не напоминает мне кровь ягненка. Я привыкла к нему.
В церкви так часто называют меня Мёрси, что имя «Кармел» забывается. Когда это происходит, я беру лист бумаги и пишу на нем сто раз «Меня зовут Кармел». И кладу его в карман.
Далеко не все люди похожи на больных. Я слышу, как уголком рта они шепчут дедушке на ухо «рак». Дедушка всегда стоит рядом со мной. Я возлагаю руки на человека, чувствую, как протягиваются между нами провода, и зажмуриваю глаза, чтобы сосредоточиться и наполнить их энергией.
Иногда я думаю о том, что папа никогда не верил в Бога, да и мама сомневалась. Мне тревожно за них, все говорят, что человек после смерти попадет в ад, если не уверует.
Сегодня мы идем в больницу, хотя уже полночь и совсем темно. Дедушка и Монро подводят меня к боковой двери. Фонарь над ней не горит, и на лицо Монро, пока мы ждем, струится откуда-то бледно-зеленый свет. Человек в форме, похожей на синюю пижаму, выходит к нам. Пижама с трудом сходится на его толстом животе.