– Она выглядит бодрее. Попросила на завтрак яйцо. Клянусь вам, не помню, когда она в последний раз ела яйцо.
Он снова встречается взглядом со мной и опускает глаза. Мне становится не по себе. Неприятное чувство не проходит, пока он не отправляется восвояси.
– Мелоди, я тебе что-то скажу по секрету, только ты поклянись, что сохранишь это в тайне.
Глаза у нее становятся большие, но она кивает.
– Когда я вырасту, я больше не буду этим заниматься с дедушкой и с Монро.
– Почему?
– Я хочу лечить людей, но нормально – без завываний и молитв. В приличном месте. Например, в больнице.
– А папа и Монро об этом знают?
– Нет. Только ты. Никому не скажешь?
– Нет, конечно. Но все же ты будь осторожна. Мне кажется, им это не понравится.
Дороти подходит с оранжевым горшком в руках.
– Смотри-ка, ты прямо звездой заделалась!
Она произносит это, как будто осуждает меня.
Как будто я специально выставляюсь. Я ничего не говорю в ответ, и она поднимает горшок повыше.
– Ну, хватит болтать. Давайте посмотрим, что притащил нам старик. Достойна ли его стряпня того, чтобы попасть нам в рот.
На щеках у нее проступили красные пятна, такое впечатление, что она куда-то торопится, хотя мы никуда не собираемся. Утром мне становится известно куда.
Едва проснувшись, я понимаю – Дороти с двойняшками сбежали. В фургоне тишина. Я вспоминаю ночные шорохи, скрип кроватей, шепот. Я сижу, выпрямившись на кровати, тяжело дышу. Фургон кажется таким зловещим. Откидные кровати пусты. Многие вещи исчезли.
– Додошка? – зову я. Может, он тоже сбежал? Может, я осталась одна на свете?
Я иду на цыпочках, останавливаюсь за занавеской и прислушиваюсь. До меня доносится чье-то дыхание.
– Додошка! – зову я громче. – Это ты?
Никакого ответа, поэтому я проскальзываю за занавеску. Дедушкино тело возвышается под одеялом – на кровати он один.
– Додошка, вставай! У нас беда.
Он спит в спортивном костюме и выглядит спросонок не так, как обычно. Лицо у него розоватое, и вид без очков смешной. Я ведь никогда раньше не видела его в постели, хотя она совсем рядом, за занавеской.
– Что случилось? – Он тянется к полке и пытается нащупать свои очки.
– Дороти и двойняшки. Они сбежали. – Я чувствую, что сейчас расплачусь.
Он садится, надевает очки. Теперь он выглядит более привычно.
– Может, они отлучились на прогулку? Или купить что-нибудь.
Он вылезает из кровати, покачивает ногами в воздухе, чтобы попасть на коврик с цветами. Ногти на ногах у него старые и корявые. Странно находиться так близко от него – я даже чувствую его странный запах. Дедушка выходит за занавеску прямо в спортивном костюме, так он раньше никогда не поступал.
– Посмотри, сколько вещей они взяли с собой. – Я открываю их шкаф: там пусто, если не считать пары совсем старых платьев.
Я начинаю хлюпать носом. Пусть Дороти бывала злой и я понимала, что мамой она мне не станет, я все же совсем не хотела, чтобы она уходила, а тем более – Мелоди. Я не хочу оставаться с дедушкой один на один.
Лицо у него становится напряженным, лоб надувается под растрепанными седыми волосами, он до сих пор не причесался.
– Аки тати в нощи… – тихо говорит он.
– Может, еще вернутся? – надеюсь я и вытираю нос рукавом ночной рубашки.
Он идет за занавеску и возвращается с денежной Библией. Открывает – она пуста, как кокосовый орех. Он стоит какое-то время неподвижно, смотрит на нее. Мы озираемся, чтобы проверить, что еще пропало, и перечисляем друг другу:
– Новые кастрюли.
– Хорошие наволочки и рюкзаки.
– Мои часы. – Лоб у него надулся так, что того и гляди лопнет. – И моя записная книжка.
– А книжка-то ей зачем? – Я так хотела перечитать ее еще раз.
Он опять заходит за занавеску, и оттуда доносится «как улика», но я не уверена, что правильно расслышала. Он одевается, и я делаю то же самое по свою сторону занавески. Потом он велит мне сесть рядом с ним в кабину на то место, которое обычно занимала Дороти, и мы долго-долго едем, высматривая их по сторонам дороги. Мы доезжаем до автобусной станции, бродим среди людей с рюкзаками, которые ждут автобусов. Машины приходят и уходят, но Дороти нет среди людей вокруг. Ни Дороти, ни девочек.
– Наверное, она поехала к себе в Мексику. Ей нравится, что там все время тепло, – говорю я.
Теперь мы едем обратно. Как странно сидеть в кабине на ее месте. Это означает, что жизнь на самом деле полностью переменилась.
– У них тяжелый багаж, – прибавляю я.