Я представляю, как они бредут по пыльной дороге, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, к которым привязаны кастрюли.
– Она, верно, хочет найти двойняшкам мужей, прожаренных на солнце, – говорит дедушка. Его губы вытягиваются в ниточку, а глаз за стеклами очков я не вижу – в линзах отражается белесое небо.
– Да что ты, им же только одиннадцать, – удивляюсь я. – Они маленькие.
– У них там замуж выходят рано. Чертова Мексика, будь она неладна. Они же язычники, варвары.
Я никогда раньше не слышала, чтобы он чертыхался. Я вспоминаю черепа, которые прятала Дороти, и думаю, что он, наверное, говорит об этом. Если он, конечно, знал о них, но это неважно.
Дедушка продолжает:
– Язычники. Девочек выдадут замуж, едва им исполнится двенадцать. Таков был ее план, она задумала это с самого начала. Лгунья, воровка.
Я выглядываю в окно. Бедная Мелоди, бедная Силвер. Выходить замуж, когда тебе всего двенадцать лет. Я представляю их в день свадьбы, обе в одинаковых белых платьях с пышными растопыренными юбками. Мужья у них взрослые, волосатые. Может, Дороти даже найдет для них близнецов, ведь она всегда покупает им все одинаковое. Девочки не будут любить своих мужей, не будут чувствовать то, что я чувствую к Нико, они будут дрожать под своими пышными белыми платьями.
Это ужасно глупо, но я никак не могу отделаться от одной мысли: Мелоди не сможет теперь учиться письму. А ведь она добилась в последнее время больших успехов, и ей оно нравилось больше всего.
Когда мы возвращаемся на нашу стоянку и дедушка идет за водой, я смотрю на всю ту пустоту, которая осталась после их бегства, и вспоминаю бабочек, которые порхали в глазах у Дороти, – ее тайные мысли, которые она прятала от дедушки. Я сижу на кровати, вокруг тишина, мне так одиноко без них, что кажется, я не вынесу этого. Я беру подушку, чтобы хоть к чему-то прижаться.
И тут я замечаю ее. Маленькая книжечка с приклеенной фотографией Мёрси внутри – ее паспорт. Он лежал у меня под подушкой, и я знаю, знаю точно, что это Мелоди засунула его туда перед тем, как бежать.
Она не хотела, чтобы я оставалась одна. Она хотела, чтобы со мной рядом был другой ребенок. Я открываю книжечку, и личико Мёрси смотрит на меня. Я засовываю паспорт в карман и решаю никогда не расставаться с ним. Теперь Мёрси будет моей сестрой – вот что хотела мне сказать Мелоди.
44
Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я была в родительском доме последний раз.
Черно-белая плитка на дорожке блестит после дождя, который прошел десять минут назад. Я не ступала по ней со времен ранней юности. Вест-Хемпстед. Вилла.
Холл все тот же. Приглушенный зеленоватый свет, под зеркалом позолоченный столик с перекрещенными ножками, пухлые белые губы шелковых орхидей рядом с телефоном цвета авокадо. С этого телефона я обычно звонила Полу, заправляя прядку волос за ухо, улыбаясь в кругляшок трубки и поворачиваясь спиной к закрытой двери в гостиную, где, я знала, мама прислушивается изо всех сил. Я встретила его, когда мы с подругами ходили в поход. «Я так и знала, что нам не следовало тебя отпускать, так и знала». Охваченная страстью, я предпочла Пола университету в Эдинбурге или другому ВУЗу где-то на восточном побережье. Подразумевалось, что я должна учиться где-то там, а я, если честно, опасалась, что его любовь не выдержит моего пребывания в холодном шотландском городе в течение четырех лет.
Тот же самый запах у нижней площадки лестницы, раньше я его никак не определяла, даже, наверное, не замечала, но сейчас, после стольких лет отсутствия, легко разложила на составляющие – консервированные фрукты и полироль для мебели.
В гостиной мы с мамой расположились на чистейших, без единого пятнышка, серых бархатных креслах с зеленой бахромой на подушках. Обе сели не глубоко, на край. Мамины синие глаза осматривали меня с головы до ног, как будто она не могла до конца поверить, что я после стольких лет снова дома. Цвет ее глаз похож на папин просто до неприличия, и, когда я подросла, они подчас казались мне не столько мужем и женой, сколько братом и сестрой. Но ведь и у меня глаза такого же синего цвета. Упаковочные коробки стояли одна на другой возле стены. Они продавали свою виллу, а на вырученные деньги собирались купить квартиру в Лондоне и домик в Норфолке. Я была им очень благодарна за их поддержку и вот теперь приехала, в свою очередь, помочь с переездом.
– Как подвигаются дела? – спросила я.
– Прекрасно. Ты знаешь, сколько вещей накапливается с годами. Так странно встречаться с ними снова, рассматривать.
Потом мы молчим. Когда мы встречались в Норфолке, все было по-другому, там мы чувствовали себя легко друг с другом. Но мое возвращение в отчий дом после стольких лет отсутствия, казалось, раздуло какую-то еле тлевшую искру. В атмосфере ощущалось некоторое замешательство. Ведь в таких семьях, как наша, раздоры и скандалы исключены. Хотя, безусловно, бывало всякое – в том числе исчезновение дочерей. Как в любой другой семье.