— Смотрите! Дубина пришла! – закатывалась смехом толпа.
— Я Д-у-у-бина, поняли! – кричала Валя с багровым гневом на лице.
— Ага! Дуби-и-ина! – но хор был громче.
— Да что с моей фамилией не так?
— А с моим носом!
— И мои уши!
— Я пожалуюсь, хватит обзываться!
— Ха. Кто бы мог подумать!
— А что-нибудь другое ты умеешь?
Но и одиночество для Вали пытка, со скрежетом в груди она возвращалась, склеивала раздробленные осколки, а они раз за разом разбивались на более мелкие песчинки. Ведь и рассказать некому: мама не замолкала о ветеринарских хлопотах, они омерзели девочке вместе с больными псами и ободранными кошками. А отец. Валя даже не знала, кем он работает. «Какие-то там фонарики круглыми сутками», — мучилась она в навязчивых раздумьях.
К несчастью даже в глухой деревушке сверстники из города разнесли «на что способна знаменитая Дуб-и-и-на».
— Все лето одной? – Валя чувствовала, будто ударили кулаком под дых. А вдобавок с приезда хвостом увязалась какая-то шавка. Старенькая собачка пыхтела, бегала за ногами как тень, девочки вокруг выли от умиления, а мальчишки хватались от смеха за животы и катались по земле. Это была Маргарита Федоровна. Валю окружали растянутые улыбкой лица, блещущие взгляды объяли непривычным, забытым ощущением значимости. Корка счастья скрывала неприязнь Вали к седой сальной шерсти и слюнявому языку, который тянулся вылизать собачьей любовью.
Артистку вдохновляли улыбки восторженных зрителей. Она ощущала себя мерцающей стеклянной балериной, с которой стряхнули пыль. Пронеслось несколько гастрольных дней, новая жизнь завьюжила грезами, и в них не было места облезлой дворняге. Волнение в ней бушевало, как волны бились о борт корабля.
В одно утро Валя поманила Маргариту Федоровну румяной булкой и заперла в бане, а сама вприпрыжку поскакала на улицу, но не танцевать. Она увидела ребят на сваленных бревнах у леса, под горячим солнцем они сонно грелись после прохладной речки. Валя застенчиво опустила голову и украдкой подошла к девочкам, маленькие женщины в голос говорили о маминой косметике и джинсах. Валя от волнения раскраснелась, выждала тишину, и визгливо выкрикнула: «А мы с мамой косметику в дорогих магазинах покупаем!» Девочки от испуга вздрогнули и с криками разбежались кто куда, Валю сжало изнутри, на искривленных от смеха лицах горел обжигающий душу взгляд. Прибежали мальчишки; на чей-то противный звонкий возглас многоглазая толпа закатилась издевательским гоготом, но Валя не слышала, все било ей под дых.
Вдруг глухая бездна в ушах начала плавно рассеиваться, сменяясь хриплым лаем, будто поднимающимся со дна. За спиной из крапивы выпрыгнула Маргарита, и умиленная толпа загромыхала, пробежала Валю насквозь и осыпала дворнягу ласками. Вале стало до боли тошно от себя, от этого нового мира, от лживых улыбок и от Маргариты Федоровны.
К вечеру она уныло тащилась домой, а за ней, как всегда, на бегу подскакивала черноглазая дворняга.
— Да че прицепилась, плешивая, — замахнулась в слезах Валя, и Маргарита в ужасе отпрыгнула, а когда хозяйка отвернулась, поскакала дальше.
— Везде эти псины, — пробубнила она и остановилась, — вот за что они тебе улыбаются, ты же страшная, — ныла Валя и трясла руками перед лохматой мордой немой собаки.
Другим жарким утром Валя бодро вскочила, с улыбкой потянула руки в стороны, запищала и зажмурилась от удовольствия. Из большого окна било солнце. Комната сияла золотистым блеском, и стеклянные куклы на полках сверкали как тысячи звезд. Взъерошенная балерина в танце докрутилась до окна, распахнула его, и птицы заиграли вальс, она повиновалась и закружилась опять.
Тщедушный лай с улицы перебил музыку, Валя поморщилась и запрыгнула на глубокий подоконник. У калитки бабушка склонилась с миской супа к вертлявой Маргарите Федоровне и гладила седую голову дворняги.
— Ба! Фу! Не трогай ее, она же блохастая! – вскрикнула девочка, — достала шавка…
Лестница задребезжала, дверь распахнулась и петли жалобно простонали. Валя с воплями прогнала Маргариту кочергой до другой улицы и вернулась в гордой улыбке. Старушка тяжело вздохнула, молча подняла миску и ушла. Дверь провизжала вновь.