Но сложилось у меня такое впечатление, что всё вот это – прелюдия. На сама деле, он ждал пирога. Это как в детстве: мама строго говорит тебе, что не даст сладкого, пока ты не съешь первое и второе. И ты послушно вылизываешь тарелки, лишь бы дождаться того самого прекрасного момента, когда наконец-то тебе дадут благословенный десерт.
Точно так вёл себя и Фима. Он ел и ждал шарлотку, которая сразу же его зацепила и поразила. Как у его мамы, точно.
Что-то такое было во всём его поведении…
Нарезая пирог, я сложила два плюс два. Вспомнила нашу стычку по поводу моей реплики в сторону его матери. Его реакцию тоже вспомнила. Ледяные глаза. О маме нельзя говорить плохо.
Что за всем этим скрывалось? Наверное, трагедия.
Мой услужливый мозг нарисовал маленького мальчика, что рано лишился мамы. И что-то такое острое и колкое ломалось в груди и делало больно. Конечно же, я не могла об этом спрашивать, но уже жалела того ребёнка, которым когда-то был Галахер.
Видела его во взрослом, самодостаточном Фиме. Он, наверное, был очаровательным в детстве.
Это была та самая женская логика, которая искала и находила в другом человеке что-то такое, что трогало, заставляло умиляться, сглаживало градус напряжения, примиряло с действительностью.
Он меня похитил. Преследовал и преследует свои определённые цели, а я… проникалась им. Стокгольмский синдром? Ну, чушь, конечно.
Фима не был жесток. По крайней мере, со мной. Мне вообще показалось, что он испытывает нечто сродни стыда (с большой натяжкой, естественно). Может, поэтому все эти знаки внимания. Ресторан. Что-то подсказывало мне, что он и не собирался всего этого делать и делал лишь потому, что пытался хоть немного загладить свой вопиющий поступок.
– Ешь, – положила я на его тарелку большой кусок шарлотки.
Эх, так и не удалось добыть сахарную пудру. Да и сахар нашёл своё последнее пристанище в мусорном ведре.
Фима не мычал и не закатывал глаза от удовольствия. Но первый кусок откусывал осторожно, словно боялся потерять хоть крошку.
– Вкусно, – кивнул он, сверяясь с внутренними ощущениями, – но сахарной пудры не хватило.
Я тяжело вздохнула и покосилась в сторону мусорного ведра.
Я вообще-то туда глянула, потому что там сахар упокоился. Но Фима мой взгляд понял по-другому. Он проворно подтянул к себе блюдо с пирогом, буквально обнял его руками.
– Нет, в мусорку это не пойдёт. Я, кажется, неправильно похвалил.
Это было смешно, и я рассмеялась.
Фима смотрел на меня напряжённо какую-то долю секунды, а затем черты его лица смягчились.
Хотела объяснить ему, что не собиралась я шарлотку в мусорку отправлять, что в ведре сахар, из которого я пыталась добыть пудру, но не успела.
Галахер отставил пирог в сторону, взял в плен мои руки и поцеловал каждую в самый центр ладони. Так, что у меня дух захватило, и смех куда-то испарился.
– Спасибо, – прошептал он и отпустил.
И стало словно чего-то не хватать. Словно было хорошо и здорово, и вдруг – пустота.
– Предлагаю прогулку, – заявил он деловым голосом. Встал из-за стола, руки в карманы заложил.
– Это благодарность? – прищурила я глаза.
– Однозначно, – кивнул он. – Переодевайся!
Глава 8
Я надела джинсы и футболку. Галахер прошёлся по мне взглядом сверху вниз, но комментировать не стал, лишь качнулся с пятки на носок, всем телом выражая несогласие.
– Поехали! – протянул он руку, и я, как-то не задумываясь, вложила в неё свою ладонь.
Уж очень мне хотелось вырваться на свободу. Даже сил не хватило спрятать нетерпение. Впрочем, Фима тоже пребывал в похожем настроении почему-то.
– Прошу! – открыл он передо мной дверцу авто.
Я как-то вообще-то прогулку представляла себе иначе. Бродить и дышать воздухом, но спорить, возмущаться и возражать не стала. Иначе и этого не получу.
Как бы о чём я думала? Ему всё же тридцать четыре. Он там какой-то миллионер. И вряд ли предполагал, что будет ходить пешком по улицам.
Я юркнула на переднее сиденье, Фима дотошно проверил ремень безопасности на мне. Даже смешно стало, но я сдерживалась изо всех сил. Кто знает, куда повернёт его настроение? Лучше пока не открывать рот.