Да, он вот такой. Несовременный. Мечтал о том, чтобы ни один член не бывал в его женщине. В его жене. Плохо это или хорошо – Галахеру, по сути, было плевать. В его возрасте, при его статусе и материальном положении он мог позволить себе подобные бзики и слабости и постоянно с охотой об этом сам себе напоминал.
– Я хочу домой, – сказало это чудо в джинсах. Боится его? Страшится, что он изнасилует её на этой грязной горе?
Как бы Ефим ни хотел нагнуть и трахнуть, он бы себе этого не позволил.
И как это прозвучало, а? Она домой хочет. Говорят же: человек может очень быстро адаптироваться ко всему. Кажется, эта девчонка уже поняла разницу, раз квартиру, что стала её клеткой, называет домом.
– Нагулялась? – спросил и поразился: голос его звучал с хрипотцой. Эдакий развратно-опасный коктейль. Он-то думал, что не способен на подобные рулады. Казалось, способен себя контролировать в любых ситуациях. Оказывается, не совсем.
– Можно и так сказать, – прятала Ксюша глаза.
Ему почему-то от этого было весело. Хотелось её поддеть, порасспрашивать об ощущениях, поинтересоваться, каково оно – иметь дело с быстрыми молодыми стручками, что стремились только к своему удовольствию и совершенно не интересовались, что чувствует их партнёрша в постели. Но всё та же необъяснимая нежность не позволила ему открыть рот. Лучше промолчать. Уберечь девчонку от лишней боли – её и так в жизни хватает. Зачем травмировать? Не по-мужски это как-то. Уж лучше поязвить в собственной голове, а наружу выносить не стоит.
– Поехали, – взял он её за руку и потянул вниз с холма.
Спускались они небыстро. Всё же ночь, а эйфория немного спала. Это наверх они на кураже мчались. А тут ноги сами несут и кувыркаться вниз, если оступишься, как-то не улыбалось.
Ксюша была на редкость молчаливой. Галахеру казалось – подавленной, и он немного терялся теперь, гадая, что же с ней случилось. Не иначе, как подавлена, оглушена, дезориентирована.
Ему даже внутренние язвительные монологи вести перехотелось. Наваливалось чувство вины. Внезапно. Очень давно позабытое чувство, особенно по отношению к женщинам.
– Хочешь мороженого? – спросил неожиданно для самого себя. Словно хотел задобрить, хоть чем-то вывести девчонку из состояния притихшего торнадо с глазками вниз. Он-то знал: дай только повод – развернётся во все стороны и сметёт со своего пути, повалит, если он не будет осторожен.
– Нет, спасибо, – мотнула отрицательно головой эта примерная девочка из церковного хора. Ассоциацию углубляли ладошки, чинно лежащие на джинсовых коленках.
– Ну, может, чего-то другого? – не стал он сдаваться.
– Звезду с неба? – посмотрела она на него мельком. В глазах проскочила искра, и Галахер перевёл дух.
Всё с ней в порядке, всё хорошо. Отходит. А он слишком заморачивается на этой манипуляторше. Что-то сегодня он в ударе и творит вещи, совершенно ему не свойственные. Может, тому её чёртова домашняя еда, от которой он буквально раскис, подобно туалетной бумаге.
Конечно, не борщ и не мясо его впечатлили, а пирог с яблоками.
Мать такой же пекла, когда Ефим был маленьким. Многое забылось с того времени, а вот этот запах не выветрился, въелся. И вкус выпечки, и яблок, нарезанных дольками, и сахарной пудры, что прилипала к губам, которые потом можно было облизать, продлив тем самым удовольствие.
Галахер старался не вспоминать подобное. Потому что шарлотки в его жизни были не всегда. И много позже исчез из их с матерью жизни бисквит с яблоками. Да и много чего другого не стало. А он не любил снова и снова погружаться вот в эти контрасты.
Но именно сегодня Ефим о плохом и не вспомнил. Только о хорошем, что давно покрылось пылью и возврату не подлежало. Оказывается, достаточно запаха выпечки и похожего пирога, чтобы снова всклыхнулось и накрыло с головой.
Может, поэтому он и размяк, потянул Ксюшу на прогулку, которая, собственно, называть так можно было с большой натяжкой.