Я лежала, не в силах пошевелиться, боясь нарушить этот хрупкий, невозможный момент. Что это? Раскаяние? Жалость?
Он наклонился. Я почувствовала его горячее дыхание на своей ноге. А потом его губы коснулись моей коленки. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Я вздрогнула, как от удара током, и распахнула глаза.
Он смотрел на меня. В его взгляде больше не было мрачной усталости. Там плескалось что-то тёмное, сложное, чего я не могла понять. Собственничество, сожаление, желание — всё смешалось в этом тяжёлом, прожигающем взгляде.
— Тебе надо поесть, — сказал он, уже поднимаясь, не глядя на меня. — Я принесу бульон.
Он вышел из комнаты, оставив меня одну. Я медленно села, прижимая к груди одеяло. Тело всё ещё болело, но уже не так сильно. Я коснулась пальцами коленки, которую он поцеловал. Кожа всё ещё хранила тепло его губ.
Кто он такой, этот Артём Дикаев? Жестокий, безжалостный Зверь, который берёт то, что хочет, не считаясь ни с кем? Или… или в нём есть что-то ещё? Что-то глубоко спрятанное под маской из стали и цинизма?
Он вернулся через десять минут с подносом. На нём стояла чаша с ароматным куриным бульоном, ароматные сухарики и стакан воды.
— Ешь, — он поставил поднос мне на колени.
Я взяла ложку. Руки всё ещё немного дрожали. Я зачерпнула первую ложку. Горячий, солёный бульон обжёг горло и разлился приятным теплом по телу. Я была ужасно голодна.
Он сел напротив и молча наблюдал, как я ем. Его присутствие больше не давило так сильно, но расслабиться я всё равно не могла.
— Завтра Вадим снова приедет. Осмотрит тебя, — сказал он, нарушив тишину.
Я кивнула, не поднимая глаз.
— В университет ты пока не пойдёшь.
— Но у меня сессия! — возразила я, поднимая на него взгляд.
Глава 15
Артём сжал челюсти, в темных глазах мелькнуло раздражение. Он явно не привык, чтобы ему перечили. Даже сейчас, когда я едва могла сидеть, его властная натура требовала полного подчинения.
— Я сказал — нет, — отрезал он, складывая руки на груди. Его голос не стал громче, но в нём снова появились те самые ледяные нотки, от которых по позвоночнику пробегал холодок. Мышцы на его предплечьях напряглись, выделяя рельеф вен. — Ты только что пришла в себя. Сейчас твоё здоровье важнее каких-то долбаных экзаменов.
Эта фраза стала последней каплей. Что-то внутри меня вспыхнуло — яркая, обжигающая вспышка гнева, прорвавшаяся сквозь пелену боли и унижения.
— О здоровье? — я издала короткий, истеричный смешок. — Тебя волнует моё здоровье? Серьёзно? — Слова срывались с губ, неконтролируемым потоком. — А кто виноват, что я в таком состоянии, Артём?
Я смотрела на него и впервые не чувствовала страха. Только испепеляющую ярость.
Артём напрягся. Я видела, как дёрнулся кадык на его мощной шее, как сжались в кулаки огромные ладони. На мгновение мне показалось, что он сейчас придушит меня. Его лицо потемнело, превратилось в маску дикого зверя. Он сделал шаг к кровати, и я инстинктивно вжалась в подушки, но не отвела взгляда, готовая к худшему.
Но он остановился. Резко, словно наткнувшись на невидимую стену. Сделал глубокий, шумный вдох через ноздри, которые раздувались от гнева.
— Я знаю, что перегнул, — процедил он сквозь зубы. Эти слова, казалось, дались ему с огромным трудом. — Но это не значит, что я позволю тебе сейчас делать глупости и усугублять ситуацию.
— Позволишь? — мой голос поднялся на октаву выше. Поднос на коленях опасно накренился. Я даже не заметила. — Ты не имеешь права решать за меня! Я не твоя вещь, которой ты можешь распоряжаться!
— Ева, — он произнёс моё имя с таким нажимом, что я невольно вздрогнула. — Остынь. Вадим сказал...
— Мне плевать, что сказал Вадим! — я отодвинула поднос, игнорируя боль, прострелившую всё тело. — Мне нужно на экзамены. Если я пропущу сессию, меня отчислят. Ты этого хочешь? Чтобы я бросила учёбу и стала твоей... твоей игрушкой? Вот чего ты добиваешься?
Артём резким движением забрал поднос с моих колен и поставил его на тумбочку. Его движения были отрывистыми, резкими, но в то же время — странно осторожными, когда дело касалось меня.
— Никто не говорит о том, чтобы бросать учёбу, — его голос звучал глухо, сдавленно, словно он с трудом сдерживал эмоции. — Я просто хочу, чтобы ты сначала восстановилась.