Лида первой заметила в стороне овечий гурт и обрадовалась. Решили завернуть, поговорить с чабаном; не обманул ли их шофер ради шутки— пусть, мол, поплутают девчата…
И до чего смешные эти овцы! Беспомощные, пугливые, собрались в кружки, головами внутрь уткнулись, наружу зады с хвостами выставили. Будто о чем совещаются или думают. И так могут долгие часы простоять, шевеля ушами и вздыхая.
Первым заметил подруг желтый косматый козел. Важно поднял витые, рубчатые рога, глянул единственным рыжеватым глазом, затряс бородой…
Обычно чабан всегда находится с отарой, разъезжая на лошади или отдыхая где-нибудь в стороне. А тут, сколько девушки не высматривали, так и не нашли человека.
— Подождем, — предложила Лида, — видно, отлучился на минутку. Сейчас откуда-нибудь вынырнет…
Присели неподалеку от большой серой овцы, возле которой копошились два смешных ягненка. Лобастые, на тоненьких, словно спичках, ножках, оба тихо блеяли, пытались встать и снова валились — слабые ножки не держали.
Увидев, что девушки не собираются уходить, а уселись на пригорке, козел заволновался, принялся втягивать ноздрями воздух. Забеспокоились и овцы, расстроили кружки, начали жаться друг к другу.
— Не нравится мне эта отара, — сказала Сева, поглядывая на свои часики. — Сидим уже пятнадцать минут, а чабан словно сгинул.
От директора досталось крепко, и она была не в духе.
— Может, заснул где-нибудь, — успокоила Лида, разглядывая картинки в журнале «Огонек», выпрошенном в библиотеке. — Да ты чего раскисла? Обиделась, что отругали? И правильно сделали, я бы… — Заметив, как сморщились губы подруги, она замахала рукой. — Ну, не буду. Лучше почитай «Огонек». Здесь уже про фестиваль есть, Волька обрадуется…
Прошло еще с полчаса, Сева закрыла журнал — пора было двигаться дальше, могли опоздать на смену. Да и солнце уже перевалило за вторую половину безоблачного неба…
— Лида, а отара мне и в самом деле не по душе. — Севочка вытряхнула из тапочки закатившийся камешек. — Не по душе мне эти овцы.
Лида рассмеялась.
— Трусиха. Конечно, заколдованные рыцари во главе со злым волшебником. Сюда бы еще Фаю, та любит тоже пофантазировать. Смотри, как косится на нас одноглазый.
— Не смейся! Если хочешь знать, чабан не придет совсем.
— Это почему?
— Потому что его нет. Гурт отбился и уже давно шатается без призора по степи. Не думай, пожалуйста! Я не одни романы читаю. Да и отец рассказывал, он ведь родился в степной местности и когда-то был пастухом.
Лида тревожно огляделась.
— Из чего ты взяла, что они беспризорные? — спросила она чуть не шепотом.
— Во-первых, матка с ягнятами. Таких овец стараются отделить от остальных; она же объяснилась в дороге. Потом в июле овец обычно стригут, сейчас сентябрь, а они все косматые, облинялые. Смотри, сколько курая набилось в шерсть. А вон та овца, видишь, с раной на шее. Наверное, одноглазый рогом пырнул. Был бы рядом человек, залил бы рану, полечил… Наверняка козлище и отбил их от гурта, водит по степи.
— А что теперь делать? — перебила не на шутку обеспокоенная Лида.
— Доберемся до стана, скажем дяде Паше, чтобы сообщил в усадьбу, а там найдут хозяев. — Обмахиваясь журналом, Сева поднялась, но подруга схватила ее за руку.
— Подожди. А вдруг этот рогатый угонит их в другое место? Прошатаются до заморозков, если не набредут на них люди, а потом… Потом зима. Могут пропасть, — помолчала и добавила — И чабану здорово попадет.
Переглянулись подруги и опустили глаза. Поняли, что одной из них придется остаться здесь, пока другая не добежит до стана и не сообщит о случившемся бригадиру. Ждать в таком безлюдном месте… Конечно, можно уйти обеим. Ни единая живая душа не узнает. В конце концов какое им дело до чьих-то овец и ротозея чабана. Но уйти казалось невозможным. Обьягнившаяся матка не сводит с них пристальных влажных глаз, следит за каждым движением, будто догадывается об их думах.
— Ну что же. Ничего особенного, — после недолгого раздумья тихо произнесла Лида, — беги, Севка. Ну, быстрее беги. Я останусь…
И отвернулась, чтобы скрыть страх и волнение, подошла к овце, наклонилась над ягнятами, взяла одного на руки. Крохотный мягкий комочек, пахнущий молоком и горьковатой степной травой, испуганно ткнулся мордашкой в ее грудь. Мать забеспокоилась, приподнялась, заблеяла. Встрепенулся козлище, выгнул шею, выставляя рога, пошел, пошел на девушку.