На Севку тоже противно смотреть. Побледнела, будто сию минуту идет отвечать зачет по анатомии. Ну, а Тонечка, толстощекая, пухлая лентяйка, с которой немало приходится мучиться, подгонять по учебе? Эта расселась по-турецки на матраце, надулась, будто сердится на весь свет… Вот потрогала пальцем беленькую челочку, закрывающую лоб, отмахнулась от комара, звенящего над ухом, сложила бантом губы. Начинается…
— Девочки, — голосок плачущий, тоненький, — ведь нас не насильно… Откажемся, пусть другие едут…
Перебиравшая аптечку Галя выронила пакет с бинтом, закосила маленькими глазками. Худенькая, неказистая и молчаливая, она со страхом глядела на Тонечку. Перестала обвязывать платочек Люся, подняла пышноволосую голову, усмехнулась.
— Особенно советую отказаться тем, кто с перепугу потерял дар речи или у кого больное сердце, — спокойно произнесла она.
— Я ничего. Я молчу, — уныло отозвалась Сева.
— Молчу, — передразнила Тонечка. — Привыкла чужим умом жить. Дома мамочка, здесь — Лида. Вот заработаешь порок сердца. И Файка туда же. Только с ее очками и работать на агрегате. Там уж романы не почитаешь, не станешь фантазировать…
— Спокойненько, — остановила Люся. Откусив кончик лиловой нитки, подсела к Севочке, засунула обвязанный платочек в кармашек ее модной блузки, словно ребенка погладила по спине. — Ничего не случится. И работы сердце не испугается. Здоровое оно у тебя. Самое главное, не пищать! Не киснуть! Без паники…
— Рассказывали мне, как на комбайнах работают, — продолжала бурчать Тонечка. — А тут еще эти парни… Тридцать три здоровенных верзилы. Это вам не больные в клинике…
Нюська усмехнулась, спрятала в сумочку зеркальце. В предчувствии недоброго, Лида вздрогнула. Так и есть! Ожидала, рыжая, удобного момента. Сейчас поднимет бучу. Хоть бы Волька оторвалась от чтения — уткнулась в спортивную брошюрку, будто ее и не касается. А ведь сама всех взбаламутила, заварила кашу.
— Ша! девочки, ша! — Нюська закружилась на месте пестрым цветочным лепестком. — Слушайте! Могу нарисовать потрясающую картину, притопнула каблучком лакированной лодочки, подняла руку. — Степь… Ветер воет… Тигры крадутся…
— Ветра нет. Есть луна, — поправила Люся.
— Пусть луна! Пусть романтика, — согласилась Нюська, встряхивая рыжими колбасками. — Спим… Вдруг в палатку просовывается рука Чингиз-хана. Цоп нашу Тоньку за ногу…
— Похищение состоялось, — дополнила Люся зловеще. — Тонька, не пяль глаза. Всегда ложись в середку. К концу повествования явится благородный рыцарь…
— Пожалуйста, без рыцарей, — запротестовала Нюська. — Хватит с нас и комсорга. Лида не допустит такого хамства. Призовет Чингиз-хана к порядку, потребует вынести ему выговор с занесением в личное дело. Правда, Лидочка? Ну оторвись хоть на минутку от своих размышлений! Взгляни на нас очами строгими, выпиши Тоньке рецепт: капли Зеленского или валерьянки. А может быть, мы все же дадим Тоньку похитить? Или здесь на току оставим?..
Громкий задорный хохот потревожил Вольку. Подняла голову от брошюрки, окинула всех недоумевающим, затуманенным взором, обрадовала: киевская спортсменка пробежала стометровку за одиннадцать и пять десятых секунды. С такими показателями, пожалуй, на фестивале в Москве наши советские бегуны займут все первые места.
— Ты уже совсем одурела от своего спорта. Лучше послушай, о чем поет наша любимая Тонечка, — сказала повеселевшая Лида.
— Чепуха! Такое случается, если начинается менингит! Кто со мной в последний раз к ветряку? — И, поднявшись, засвистела свой любимый мотив «Пичирили».
Старый ветряк высился неподалеку от тока. Обыкновенно возле него собиралась поселковая молодежь. Сейчас место было занято тракторами и какими-то зубастыми машинами.
Заходящее солнце золотило стекла кабин, играло бликами на мощных гусеницах. Пораженные обилием машин, девушки остановились.
— Из усадьбы пришли, — почему-то шепотом сказала Лида. — Может быть, наша бригада? Узнаем?
А узнавать-то было не у кого. Очевидно, люди этот последний свободный вечер решили провести в поселке, оставив сторожем большого черного пса с белой отметиной между глаз, в виде расходящихся ножек пинцета. Он неистово залаял, когда осмелевшие девушки приоткрыли дверцу кабины крайнего к ним трактора.
— Эй! Эй! Куда понесло? — раздалось в ту же секунду, и из-под машины показалось чумазое мальчишеское лицо в кепке, повернутой козырьком назад. — Это еще что за порядки? Кто разрешил?