Хреновы афганцы беспреде́лили. Никто не мог себе позволить задержать девчонок без основания и не платить, но они, хотя и пожали руки, договор нарушали. «На дурняк шли», – как говорил Саня про такое. Мало того, что были двое на одну, они запугали Олю, велели не говорить или соврать, что потеряла серьги и долго искала. Оля Огинская была предпоследней, кого забирали, она решила дождаться Безумную и, как потом объяснила девчонкам, придумала по-своему отомстить этим ублюдкам. Месть, по её мнению, выглядела так: Оля подошла к Мише Многочлену вплотную, хитро, безобидно и мило улыбнулась, нагло посмотрела ему в глаза и, как накануне в конторе, ни с того ни с сего громко запела: «А ты не лётчик, а я была так ра-ада, любить козлёнка из лётного отря-яда! А по осанке не видно, кто с Лубянки, Анке! А я во сне с тобой лета-ала, дура!»
Это было смело ещё и потому, что обстановка была накалена и любая глупость могла стать последней каплей: Михаил Викторович и охрана были готовы пустить в ход оружие в любую минуту, даже если афганцы ответили бы не сразу, последствия могли быть непредсказуемыми для всех. Но Оля любила ходить по краю и не особенно вникала в такие нюансы, а после того как спела, остановилась, провела сверху вниз, указательным пальчиком по голому торсу Миши Многочлена, дошла до причинного места, потом вернулась к груди, щелкнула его по соску, резко развернулась и пошла к выходу. Сделала она это быстро и очень эффектно, если учесть, что была на высоких каблуках, в чёрных кожаных шортах, и с длинным, почти до талии, белым хвостом-шиньоном волос. Никто не успел опомниться, только Котофеич незаметно усмехнулся в усы и тут же, понимая возможные последствия, прикрикнул на Олю.
– Ты чё себе позволяешь?! В офисе поговорим! Живо в машину! – и тут же миролюбиво добавил, обращаясь к Мише Многочлену: – Да у неё крыша поехала, не обращай внимания, она у нас городская сумасшедшая. – Он покрутил у виска, развел руками и добавил: – Приглянулся, видать.
– Но-но! Борзя́нки объелась, телочка, – ответил Многочлен, но тон голоса Котофеича успокоил его, да и злости у него уже не было.
Оля Огинская тем временем подошла к машине, ища в карманах сигареты, не нашла их, руки и ноги у неё тряслись, кто-то из девчонок протянул сигарету.
– Девки! Ой, меня трясет, я еле сдержалась сейчас, чтобы этому мудозво́ну по ха́ре не съездить. Но я отомстила, девки. Все видели! – гордо заявила она, стоя у машины, около которой стояли девчонки, она прикурила.
– Да ты чё?! Серьёзно?! Чё сделала? – спросила сестра.
– Потом всё. У Сани спросите, не могу говорить. – Она закурила и посмотрела по сторонам.
– Молодец! Устроили, блин, пикник на обочине! – ответила злая Оля-Немка, и села с сигаретой в машину.
– Какой потом, говори, давай! – не унималась Оксана.
– Курите на улице, девочки! – умоляющее попросил Юра-водитель.
– Ой, ты тут ещё развайдо́сился, мля?! Чуть войнушка не началась, а он тут?! – нагло ответила Оля Огинская и начала рассказывать про свой подвиг, Немка вышла из машины, они закурили ещё по одной, дожидаясь остальных.
Аня смотрела на девчонок из другой машины, говорить не хотелось, она попросила водителя включить музыку немного погромче, он включил. По радио играл красивый, раздирающий душу джаз.
Приехали в офис. Передохнули час, постоянно болтали о том, что было на Походной, а потом Аню, Светика и Женю вызвали в гостиницу «Центральная», они стали нехотя собираться.
– Ну и ночка, – сказала Аня усталым голосом.
– Обычная, чё ты, – так же устало ответила всегда спокойная Женя и зевнула.
– Если не считать, что перед этим два часа прошли, как год, то да, – заметила Светик.
– Точно! Как выжатый лимон, вообще нет сил, – подтвердила Немка, которая успела прикорнуть и проснулась, когда услышала, что девчонки уезжают, – как не хочется работать, ой как вы сейчас поедете…
– Не деморализуй их, а то совсем хреново будет, – сказала Оксана, которая прилегла на кресле.
– Какой там морализуй, в натуре, сахар сладкий, – вставила Оля Огинская, которая тоже собиралась заснуть на диване, никак не могла лечь так, чтобы на лице не оставалось следов сна.