Сейчас не так. Даже если первое прокатывает, то второе – вина, всё время остается. Но она и не вспомнила бы этот случай раньше, если бы не это утро. Всё время теперь этот страх и стыд. Да и мама часто говорила: «За что ты, Верка, ни возьмешься, всё у тебя хреново получается». Господи, она уже выросла, а все эти слова мамы, как приговор, сидят в её голове.
Нет! Она не хочет этого слышать! У неё сейчас башка треснет от мыслей! Нет! Верка вышла из комнаты.
– Верк, ты чё орешь, на, опохмелись. – Сосед Аркаша спокойно стоял у своих дверей.
Он только что вернулся из комка, как называли они между собой в посёлке коммерческий магазин. Он по-дружески протягивал ей бутылку пива.
Верка повернулась к нему, посмотрела и пошла прочь. Выйдя из подъезда, она увидела маленькую, сухонькую старушку. Это была ещё одна её соседка, Глафира Григорьевна. Они часто говорили с ней о литературе, любимых героях. Бывало, обсуждали разные мелочи.
Соседка увидела Веру и сразу заговорила:
– Верочка, здравствуйте, как вам погодка сегодня? Как ваше здоровье?
– Да ничего, Глафира Григорьевна, вы как? – отвечала Вера из вежливости, но именно сейчас даже свою единомышленницу видеть не хотелось.
– Да я, Верочка, с процедур иду из больницы. Вылечусь вот и поеду в гости, к внукам. Звали они меня к себе, в Белоруссию. У меня ведь планы большие, я хочу ещё в Америку съездить. Доктор говорит, что совсем немного мне осталось и… – бабушка замолчала.
– Что немного осталось, Глафира Григорьевна? – Верка всё же попыталась вслушаться в слова соседки.
– Да не знаю, детка, – ответила Григорьевна, – он говорит, ещё немного осталось – и поедешь в свою Америку. А я вот думаю, не смеется ли он надо мной?
– Я поговорю с ним, Глафира Григорьевна, узнаю, что он там думает! Вы не расстраивайтесь, мало ли что люди говорят, всему не верьте. Мне тут… идти надо, извините.
Верке хотелось исчезнуть и появиться где-нибудь в той самой Америке. Но это было невозможно, и она просто быстро пошла, а потом и побежала туда, куда несли её ноги. Долго бежала, огляделась, рядом были лес и кладбище. От неожиданной физической нагрузки заныло тело. Стало хорошо-хорошо, и не думалось ни о чем больше. Она прислушалась. В лесу пели птицы, шумела листва, от земли шло какое-то, нужное ей сейчас, тепло. И будто ушли тяжесть с сердца и туман из головы, захотела что-то сказать, крикнуть… и она запела.
Сначала выводила мелодию без слов. У неё получалось какое-то м-м-м, потому что Вера особо этих слов и не знала, но хотела петь именно этот мотив. И она запела, в полный голос запела: «Мой родимый край, место отчее, ты и праздник мой и броня, память общая и песня общая у моей земли и у меня…».
Так она уверенно, громко это делала, что казалось, лес затих и стал её слушать. А она всё пела и пела и немного жалела, что не помнит полностью такой красивой и знакомой ей с детства песни. Но сейчас ей хотелось слышать эти слова больше всего на свете. Как же легко становилось! Решила она, что дома найдет слова, перепишет и споет целиком.
Верка уже снова шла и поняла, что подошла к кладбищу. Решила, что пойдет к могилке любимой бабушки Жени. Она её любила – та не кричала на Верку, пекла оладушки по утрам, возилась с ней, играла, прятала её у себя дома, когда отец с матерью ругались. Баба Женя была маминой мамой, но мать почему-то не давала им встречаться. И однажды даже выпорола маленькую Верку, сильно накричав и поставив в угол, когда та, тайком от матери, сбежала к бабушке.
«Ну, здравствуй, баба Женя, милая моя, любимая бабуля. Мало я с тобой говорила и тебя мало слушала, да и теперь… разве что вот ты можешь меня выслушать… Всё не так как-то, бабуля… Я ж могла столько сделать, выучиться, детей родить. Сейчас бы вот уже они росли, я бы им по утрам кашу варила, играла бы с ними, пела колыбельные… я… я»… И она заревела навзрыд.
Когда выплакалась, подошла к памятнику на могилке бабушки, поцеловала её фотографию, погладила холодный камень, присела рядом на скамейку, которую почти сразу после похорон заботливо смастерил Веркин отец. Господи, и что теперь? Куда идти? Не оставаться же здесь. А как дальше жить, как с этим всем дальше жить? Пить опять?
Ведь она хороший человек. И односельчане её – хорошие люди. Живут же здесь и ничего. Кто там говорил из великих: «От себя не уйдешь»? И, правда, сколько ни езди, ты везде такой же, как сейчас. Может быть, она просто что-то не то делает? Не умеет радоваться тому, что есть, ценить это. Неужели обязательно нужно уезжать куда-то? Но ей, как и Григорьевне, хотелось бы мир посмотреть, других людей увидеть.