Отец подмигнул сыну. Тот в ответ поднял большой палец вверх, мол, всё будет хорошо.
– Я и насос новый для воды купил. Не хотел тебе раньше времени говорить.
– Дом, бабушкин…
– Ага, туда можешь и котеночка взять для начала. Да кого хочешь.
– Котеночка. – Верка начала оживать.
Оглянулась по сторонам, посмотрела на барак, на Женьку, готового за неё заступиться. Глянула на Глафиру Григорьевну, на соседку Юльку, выглядывающую из форточки. На всех своих, стоявших рядом в каких-то нелепых позах, и от того ещё более милых сердцу односельчан, которые прибежали посмотреть, как она поедет в Москву. Смешные!
Постояла минуту-другую, подумала. Рядом бродили куры, соседские собаки-пустобрёхи привычно лаяли, где-то из телевизора доносилось: «Фигура третья, разлучная». Шло её любимое кино «Любовь и голуби». Нет, не поедет она отсюда никуда, не готова пока! Вот на следующее лето накопит деньжат и съездит. Прости, Андрей Соколов! В другой раз, не сейчас…
Санек вышел из машины и молча открыл багажник. Верка повернулась на звук, они переглянулись, она кивнула головой, мол, всё верно делаешь. Санек поставил вещи на землю.
– Счастливо оставаться! – сказал он, обращаясь ко всем.
– Всё, едем, некогда сопли разводить, – обратился он уже к Алине, и машина резко рванула с места. Алинка только успела крикнуть: «Ну, ты, Вера, и дура!»
Верка же стояла у своего старого дома, по щекам её катились слезы. Брат ещё раз приобнял её по-отечески, вытер слезы с лица:
– Ну, всё, всё, поревели – и ладно, люди вон уже собираются, да и мне надо идти. Вот ключи от бабушкиного дома. Звони давай, как соберешься переезжать или лучше, приходи. Маринка в воскресенье пирог какой-то придумала печь, звала в обед.
Они переглянулись.
– Пирог? Приду. – Верка заулыбалась.
Сердце билось от какой-то только ей понятной радости, а душа выводила заливистое «Мой родимый край, место отчее, ты и праздник мой, и броня…».
Хо́хловское кино
– Мать моя, женчина, ты каво тут разлегся, Митька? Я т-те сколь раз говорил, не надо тут сидеть! Не надо! Это ж, знашь чё щас будет?! Понаедут эти киношныи, начнут орать, топтать, всё сносить к чертям! Не дай бог, на тя наступят! Давай, кыш отсюда!
Сторож музея Василий Петрович загонял во двор маленького рыжего котенка, которого подобрал на улице месяц назад и который весело носился на лужайке, прямо у самого центрального входа.
– Не до тебя мне вовсе, надо ещё свет пойти отключить наверху. Взял же на свою голову. Пшить!
Прикрикнул и даже притопнул на котенка старик – тот никак не хотел уходить. А тем временем солнце уже вовсю разливалось над летней румяной Хо́хловкой, первым на Урале музее деревянного зодчества под открытым небом.
Раскинулся он на живописном берегу Камы, недалеко от Перми, и как Остров-буян из сказки Пушкина, нависал большой горой над рекой, которая огибала его почти целиком. А соседняя деревушка, будто случайно здесь возникшая, должно быть, была довольна соседством с такой красивой махиной. Казалось, что здесь всё уснуло, но в то же время будто никто и не думал спать. А вот сегодня ещё, прорезая тишину, льется над этим островком протяжная лирическая песня.
С ревом и шумом подкатила к деревянному частоколу и воротам музея колонна: пазик, две желтые газельки, несколько легковых машин, один большой «MAN», грузовая тентованая «газель» и специальный фургон, из которого торчали морды двух лошадок. Старик Петрович с радостью подбежал, распахнул ворота, и машины заехали внутрь. Он любил встречать гостей, приезжающих в Хо́хловку, да ещё таких необычных.
Дружно, по-деловому из машин «высыпались» люди. Кто сразу пошел к зданию администрации, а кто, подхватив сумки с надписью «Костюм» и прочей нужной поклажей, понес их в избу Светлакова – импровизированную гримерку и костюмерную. Гости давно уже вели себя по-хозяйски, им даже выделили несколько изб, экспонатов музея.
Кучка крепких, модно одетых мужчин вышла из какой-то легковой красивой иностранной машины. Они встали около «MANа», своей светобазы, как у них её называли. Один из них напоминал престарелого, но современного «техасского рейнджера». На нем были джинсы, ковбойская шляпа, темные очки, рубаха навыпуск, утепленный жилет, остроносые сапоги. Он стоял, заложив руки за ремень с крутой фирменной бляхой и выглядел важным и смешным одновременно. Этот «ковбой» и был бригадиром осветителей, по-киношному – светиков. Водитель «MANа» нажал на нужные кнопки, спрыгнул с сиденья, и большая дверца сзади машины начала автоматически опускаться вниз.