Вовка зашёл в автобус, мотор пазика зарычал, будто давил на неё, заставлял что-то сделать, мол, давай иди, но она продолжала стоять столбом, будто нарочно, себе и всем назло, будто её удерживали силой. Минута, другая, ещё можно было всё изменить. В голове крутилась только одна мысль: «Почему я должна подходить? Пусть он подходит! Он – мужчина». Она не подумала, что он не ожидал её здесь увидеть, мог не узнать, не заметить, к тому же летел на всех парусах домой из армии. Двери автобуса закрылись, и он уехал.
Аня тихо пошла вслед уходящему автобусу и смотрела, пока он не скроется из вида. Постояла, голова стала замерзать, она надела ненавистную шапку, развернулась и побрела к аэропорту. Час спустя она летела домой, вспоминала, что случилось, повторяла про себя, что она обозналась и что это был не Вовка. Дома ей сказали, что он звонил, велел передать, что прилетел сегодня, и чтобы она перезвонила, когда приедет. Она, тяжело выдохнула, села на стул и заплакала от досады.
Позвонила Вовке на следующий день, хотела сказать, что не подошла, потому что он был такой заграничный и модный, а она была похожа на жену местного оленевода, а не на девушку, которая встречает парня из армии. Ему же сказала, что показалось, что это был он, но автобус уже уехал. Вовка пожалел, что не встретились, рассказал, что не предполагал, что получится так быстро прилететь, извинялся, что не предупредил и не смотрел в аэропорту по сторонам. Они опять поговорили обо всем и не о чём, договорились созваниваться и переписываться.
Аня отработала в Ко́шкино весь девяносто первый год, много раз жалела, что не окликнула тогда Вовку и не осталась в Юра́е. Она вообще часто и о многом жалела. В начале зимы Машка Макарова позвала её к себе, в Амози́тск, Аня долго не раздумывала, сказала, а точнее, соврала матери, что там хорошая перспектива, хотя из всего, что она точно знала, было ясно, что Амози́тск – город рядом со Свердловском, там больше возможностей и перспектив. Машка заверила, что поможет и первое время она будет жить у неё.
Работа нашлась сразу. Её легко взяли в большой и главный Дворец культуры города заведующей массовым отделом. Должность считалась престижной, неплохо оплачивалась, начальников над ней никого не было, кроме директора, но через полгода Ане надоела такая «клубная жизнь». Ну не любила она проводить массовые мероприятия, да ещё и пьяному населению, и скакать, как Арлеки́но, не по ней, хотелось большого и настоящего. Из-за этого не заладились отношения с начальством, и потихоньку растворялась мечта о том, что в городе и на новом месте будет всё иначе.
Уход из Дворца культуры ускорил февральский вечер в честь вывода войск из Афганистана. Главный амози́тский афганец, высокий и красивый десантник Гоша, начал приставать к ней, громко ругаться и орать на весь дворец, что всё будет так, как он сказал, она пряталась от него, несколько раз вежливо отказала ему и поняла, что он не успокоится. Особенно её испугало то, когда она увидела, как Гоша легко сжал в кулаке рюмку водки, та захрустела, на пол посыпались осколки, а по руке бойца полились кровь и водка. Он грозно матерился, как-то странно рычал и шипел, смотрел на неё в упор, лицо у него было багрового цвета.
Она забыла, что ведет вечер, не закончила его, бегом, садами-огородами, под прикрытием ребят-музыкантов, убежала домой к Машке. Долго не могла прийти в себя, решила, что больше праздников никогда вести не будет. Дело замяли, ей передали, что афганец извиняется, что больше он так себя вести не будет и передает ей коробку конфет. Она оставила конфеты у себя на столе, сказала, чтобы ели все, кому хочется, и написала заявление об уходе. Её уговаривали, предложили должность поспокойнее, но она стояла на своём.
В отделе культуры на тот момент была вакансия, в Парке отдыха и развлечений. Эта «контора Никанора» оказалась через дорогу от Дворца культуры, в подвальной каморке, точнее, там было место отдыха, сам парк находился в минутах пятнадцати ходьбы. Аня устроилась туда, пришла в первый день на работу, весь рабочий день проговорила с единственной коллегой, та пообещала, что она обязательно умрёт здесь с тоски.
И действительно за день она не сделала ничего, а оставшиеся два часа рабочего времени просто лежала, положив голову на стол, и даже немного поспала. Такая перспектива ей не понравилась ей, и она уволилась снова. Они с девчонками смеялись: никогда её карьера не начиналась и не заканчивалась так стремительно: в трудовой книжке значилось, что она значилась культорганизатором, в Парк отдыха и развлечений один день. «Кто вообще, захочет качаться на качелях зимой, на Урале, в сорокаградусный мороз?! Деби́л какой-нибудь или пьяница?» – успокаивала она себя.