Особенно отличалась Машка, и было на что посмотреть, правда, со временем это стало всем надоедать, потому что репертуар был скудным, в духе «сам дурак – сама такая». Боря отвечал мягче и интеллигентнее, Машка шла напролом, как танк, и не выбирала выражений. Полгода они весело уживались таким муравейником, но вскоре все стали уставать, да и хозяйка невольно давала понять, что быть гостеприимной становится всё сложнее. Девчонки и сами понимали, какими бы хорошими подругами они ни были, а совесть надо иметь.
Маши́нда напрямую не говорила, что они мешают, но это чувствовалось, и им самим хотелось разъехаться: Варя мечтала свободно пройти по квартире в ночной рубашке, нижнем белье или совсем без него, Аня была солидарна с ней.
Да и атмосфера в семье Макаровых накалялась всё сильнее, а в момент спектакля-битвы хотелось уйти из дома или дать кому-нибудь из любящих супругов по башке, и этот кто-то был явно не Боря. Девчонки говорили Машке, что она напрашивается на скандал, но всякий раз она умудрялась рассказать обстоятельства и подробности очередной ссоры так умело, что всё поворачивала в свою сторону, будто они не были рядом и не слышали всего с самого начала.
Боря был не боец, в отличие от Машки, и она прекрасно это понимала, но с бычьим упорством переделывала его под себя и заставляла быть таким, каким хотела его видеть. Он всё приглядывался, ждал, когда хаос и глупость закончатся и будет как раньше. С профессией у него ничего не получалось, спектакли ставить никто не звал, идти подрабатывать в Дом культуры он не хотел, а ожидание работы было невыносимо. Но больше всего он уставал от скандалов с женой, они были ему неприятны и несвойственны. Каждую подобную перепалку он сильно нервничал, соглашался со всем, что говорила Машка, и старался сбежать.
Однажды, когда Боря стоял в прихожей, в очередной раз придумывая, как бы уйти, пока жена не наговорила лишнего, он остановился, замешкался, начал искал на полочке крем, чтобы почистить грязную обувь, выглядел он при этом потерянным и жалким.
– Ах, ты меня не слушаешь? Хотел свалить по-тихому опять? – В маленькую прихожую прибежала Машка, встала руки в боки в полуметре от Бори и истошно завопила.
После родов она сильно располнела и оба́билась, носила толстые старческие очки, ей можно было смело дать лет сорок. Никогда не была она девушкой тихой, но и наглой её назвать было нельзя, она была по-своему обаятельной, похожей на забавного плюшевого медвежонка, тоже нелепого, и в этом они были похоже. По натуре Машка была незлая, скорее замученная и уставшая, и это давало ей глупую самоуверенность, которую сложно было сбить каким-то аргументом, если она что-то решила.
Замужем она расхрабрилась, покрикивала на Борю чаще и больше, иногда орала резко, нагло и громко, будто ей шилом в зад ткнули. Сейчас она выскочила к нему, насупилась, дышала часто, пыхтела, как паровоз, некоторое время понаблюдала, что он делает, не услышала ответ на свой вопрос, энергично заходила по коридору к кухне и обратно к прихожей, не зная, что сказать. Боря спокойно стоял и продолжал чистить свои ботинки.
– Ты – тупой! Понимаешь, ты – тупой! Надо идти и зарабатывать! Ногами идти и за-ра-ба-ты-вать! Раз-два, раз-два. – Она маршировала, показывая Боре, как, по её мнению, нужно это делать. – Руками за-ра-ба-ты-вать, по́ял?! И ногами. Как нормальный мужик! По́ял?! А не как говно в унылых тре́никах. Поял?! Стоит он передо мной, кривляется! Как об стену горох. Ту-по-о-ой! – Машка злилась, показывая то на руки, то на ноги, била себя ладонью по лбу, потом кулаком по стене, показывая мужу степень его тупости.
– Больно, ты… – медлил с ответом Боря, лицо его кривилось, он часто моргал, никак не решался сказать главный аргумент то ли из страха за то, что сейчас за эти слова ему достанется, то ли из-за своей интеллигентности, но всё же он решился, выдохнул и быстро произнёс: – Востра́! Вот! – в конце произнесенной фразы он попытался поднять указательный палец, но получилось неловко, он испугался и быстро спрятал палец в кулак.
– Востра́?! У́ти-пу́ти, у нас голос прорезался. Надо же! Востра́?! Придурок! Давно пора забыть свой интеллигентский язык и пойти на станцию мешки таскать! – отвечала она ехидно и зло.