«Я никогда не ценила то, что имела, пока не потеряла. Будь то родные люди или собственное лицо. Моя красота.»
Энни никогда не задумывалась, какое значение имеет внешность для окружающих ее людей. То, что они думают о тебе, как с тобой разговаривают.
«Для любого человека главное не то, что у тебя снаружи, главное, то, что у тебя внутри!»
Она и правда в это верила, а потом узнала на собственном опыте, что эти слова не более чем ложь. Красавиц все любят им все прощают, все хотят с ними дружить. Что до уродин? В лучшем случае их сторонятся, не замечают и игнорируют. В худшем…
Энни подняла взгляд к потолку и резко вздохнула. Нет, она не будет возвращаться к этим мыслям. Она не для этого достала этот осколок. Не для того, чтобы снова жалеть себя и лить горькие слезы.
Это последний раз, когда она смотрится в это зеркало.
Пришло время отпустить прошлое и двигаться дальше.
Пришло время найти этой проклятой вещице лучшее применение.
С ее кровати раздался протяжный стон.
Энни завернула осколок обратно в три слоя ткани. Зацепив все для надежности булавкой и убрав в карман фартука. Затем она надела маску «пугала», крепко завязав все ленточки под горлом. Поднялась. Отряхнулась. И присев на край своей кровати стала, наблюдала, как приходит в себя лежавший там молодой человек.
Малыш Джон поморщился и издал еще один протяжный стон.
Голова болела.
Нога болела еще сильнее.
Он коснулся лба, на котором был холодный компресс.
Перед глазами все плыло, но он сумел разглядеть знакомый силуэт дорогой Энни и скромное убранство небольшой комнаты. Она казалась ему смутно знакомой, но что-то в ней смущало. Сшитые из лоскутков игрушки, обилие рюш, причудливых тканей и тюлей, а еще цветы, засушенные и живые…
— Это же дамский бувуар!
Энни, чуть наклонив голову, его поправила.
— Будуар. Ты хотел сказать?
Осознание вызвало в этом немаленьком молодом мужчине приступ нарастающей паники. Джон покраснел так сильно что, казалось, у него сейчас пар из ушей пойдет.
— Мне нельзя здесь быть!
«Что, если о Энни пойдут всякие слухи? Например, что у них шуры-муры. Чтобы эти муры не значили. А если матушка узнает, что он спал у хозяйской дочки?! Он… он труп.»
От паники Джон попытался вскочить, но последовавшая за этим боль, почти оглушила его. Энни схватила его за предплечье и попыталась заставить лечь. Со стороны это казалось почти комичным Джон был здоровым как бычок, а Энни на его фоне походила на маленькую и хрупкую птичку.
— Джон, немедленно успокойся! У тебя сломана нога и сотрясение мозга. Ну куда ты побежал? Джон, я серьезно, успокойся, если ты снова упадешь на пол, мне в одиночку тебя не поднять!
Это было правдой. Что до ее ночных «помощников», то они вряд ли согласятся повторить тот трюк дважды.
В полостях за стенами как-то обеспокоенно зашуршали.
— Но…
— Джон, это просто каморка прислуги, это не моя комната.
Оба утверждения были правдой. Это каморка прислуги.
Это не ее «старая» комната. Она добровольно отдала свою половину Лили.
Но Джону знать, что она давно и добровольно, переселилась сюда, лучше не стоит.
— Х-хорошо.
Джон все еще выглядел немного нервным и смущенным, но послушно лег.
Энни с облегчением вздохнула.
За стенкой тоже вздохнули с облегчением.
— Джон ты помнишь, что вчера вечером произошло, когда ты упал с лестницы?
Сложив руки на коленях с беспокойством, спросила Энни.
Джон смотрел на нее мутным от боли взглядом и неуверенно повторил.
— Вчера вечером?
Затем он резко сел и, округлив глаза, уставился на Энни.
— Око ночи. Слезы из тьмы. Бедствие на наши головы!
— Что? Джон, успокойся, сделай глубокий вдох. Да, молодец. Теперь выдох. И еще раз… Успокоился? Хорошо. А теперь расскажи мне, что ты помнишь?
Он все ей рассказал. Все-все, даже то, что в другой раз не стал бы рассказывать.
Энни внимательно его выслушала. Он не мог видеть ее эмоций из-за мешка маски, но знал, что она хмурится. Она всегда чуть-чуть наклоняла при этом голову.
— У меня есть к тебе два вопроса Джон. Будь добр ответить на них честно.
Парень послушно закивал, когда женщины говорили с ним таким тоном. Неважно матушка, леди Алатея или Энни. Он был согласен на все.