— Посмотрим, посмотрим, — сказал Уинклер со знакомой Хиггинсу усмешкой, которая всегда предвещала какую-нибудь новую авантюру.
Дэвон приснился кошмарный сон: со всех сторон к ней протягивались руки, хватали ее за волосы, срывали с нее платье, туфли, чулки. Она, крича, отбивалась и никак не могла проснуться, чтобы избавиться от этого жуткого сновидения. Сильный удар под ребра заставил ее скорчиться от боли; сон перешел в явь: над ней склонились грязные, одичавшие лица; тянулись руки со сломанными ногтями и забившейся под них грязью — это были ее сокамерницы.
— Пустите меня, — вскрикнула Дэвон, лягнув кого-то наудачу. Несколько рук схватили ее за плечи; вот и все: она не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. На нее уставилась какая-то жирная харя, изборожденная глубокими морщинами, которые оставляют возраст и порок. Что-то вроде улыбки тронуло губы этой ведьмы, когда она наклонилась поближе, чтобы рассмотреть новенькую получше. Она одобрительно кивнула:
— Ничего кусочек. Симпатяжечка. Деньги есть?
Дэвон быстро-быстро замотала головой. Ведьма пожала плечами.
— Дело дрянь. Раз денег нет, отдам тебя Агги. Она уже просила.
Дэвон непонимающе моргая глядела на нее.
— Вы не можете отдать меня Агги. Я не ваша рабыня, и ничья.
Монахиня — это была она — откинула голову и захохотала, обнаружив гнилые корни зубов.
— За кого ты себя держишь? За королеву, что ли? Здесь, дорогуша, право сильного. А я здесь сильнее всех.
Монахиня обвела всех в камере тяжелым взглядом, и они, как показалось Дэвон, все как-то скукожились, хотя никто не двинулся с места.
— И здесь никто не может сказать мне слова против. Я здесь король, королева и парламент вместе взятые, — она одарила Дэвон пронизывающим взглядом. — И сам господь бог тоже — пока еще сама жива.
— Я вызову стражу. Они не позволят вам сделать мне что-либо плохое.
Монахиня снова запрокинула голову, и от смеха вся ее грузная туша заколыхалась.
— Дорогуша, стражники и ухом не поведут, что бы здесь ни творилось — пока мы их готовы обслуживать, когда и как они захотят.
Монахиня деловито протянула руку и пощупала груди Дэвон.
— Сиськи что надо, Агги будет довольна. Дэвон все еще не могла ничего понять, и это явно отразилось в растерянном выражении ее лица. Монахиня наклонила голову набок и подмигнула Альме:
— Слушай, а она, кажись, еще девушка, а?
— Ну вряд ли, Монахиня. Ей явно больше десяти, а на улицах Лондона вряд ли найдешь девственницу старше семи лет, — вмешалась еще какая-то сокамерница.
— Да, но эта по разговору вроде бы и не с улицы. Вроде как настоящая леди, — раздумчиво промолвила Монахиня. Она почесала свой поросший волосами подбородок. — Вообще-то она и выглядит как ледь, хотя по одежде — как мужик.
— Леди не носят мужских брюк, — высказала свое мнение Мозель, протиснувшись в круг столпившихся вокруг Дэвон. — Бьюсь об заклад, она — шлюха, как старуха Альма.
— Я не шлюха, — сказала Дэвон. — И не кусок мяса, который можно продать или выменять.
— Так кто же ты, богиня этакая? — с некоторым интересом вопросила Монахиня, уже понимая, по языку и манерам Дэвон, что это не какая-то обычная карманница или проститутка. Если она леди, как подозревала Монахиня, тогда, может быть, полезнее с ней подружиться.
Дэвон открыла было рот, но быстро закрыла его. Какой смысл называть здесь свое настоящее имя? Ее все равно повесят, так зачем бесчестить среди этих свой титул? Она была Тенью, пусть они и знают ее под этой кличкой.
— Меня звали Тенью.
Монахиня с сомнением покачала головой:
— Знаменитая Тень, та самая! Заливаешь!
— Можете считать, как хотите. Вы меня спросили, я вам ответила. Не устраивает — простите.
— Красиво говоришь, сучка, — сказала Монахиня, нахмурившись. Кем бы эта дрянь ни была — шлюхой или леди, она должна быть с ней почтительной; иначе узнает, что с ней может сделать Монахиня, если разозлится.
— Хочешь, я ее научу манерам, — вмешалась Агги. — Дай ее мне, и она быстренько научится держать язык за зубами, когда разговаривает с теми, кто выше ее.
Дэвон рывком сбросила с себя держащие ее руки и вскочила на ноги. Господи, как бы хотелось повернуться и убежать отсюда — но некуда; и не спрячешься нигде и заклюют сразу, если обнаружишь свою слабость. Глядя прямо в глаза паханше, Дэвон расправила плечи, отбросила назад копну волос, подбоченилась.
— Если кто-нибудь до меня дотронется, пасти порву — вот так, голыми руками! Если бы боялась таких, как вы, я не была бы Тенью.
По камере прошел какой-то ропот, и воцарилась мертвая тишина. Женщины ждали, как на эти слова новенькой отреагирует Монахиня. К их изумлению, та только ухмыльнулась.