Эти густые ресницы, зеленые глаза, каштановые волосы, чистое, без единого прыщика лицо, изгиб губ — но самое главное — глаза! В них был живой Колин. Леди Макинси почувствовала, как сердце сжалось и потом лихорадочно забилось. Платье показалось ей тесным, ее как будто что — то душило; она схватилась за ворот своего бомбазинового платья, сделала глубокий вдох, и глаза ее сверкнули:
— Это ты все нарочно придумал, не так ли? — Это громкое обвинение стало первым громким звуком, раздавшимся в комнате.
— Миледи? — спросил — Хиггинс, притворяясь, что не понимает, о чем идет речь.
— Это ты разыграл весь спектакль с кражей апельсинов, чтобы заставить меня увидеть ее.
— Миледи, я не вполне понимаю, что вы имеете в виду. Старшая повариха хочет, чтобы эту девочку забрал шериф. Я просто хотел узнать ваше мнение перед тем, как выполнить ее пожелание.
— Не ври мне, Хиггинс. Я слишком хорошо тебя знаю.
— Он не врет, ваша милость, — вдруг вмешалась Дэвон. — Я правда украла апельсин.
Леди Макинси бросила на Дэвон презрительный взгляд.
— Ты что, хочешь, чтобы я поверила, что ты украла апельсин, потому что была голодна? Смешно! В моем доме полно еды, и ни одному слуге нет нужды воровать, если он хочет поесть. Я всегда гордилась тем, что мои слуги содержатся в хороших условиях. И не надо защищать Хиггинса. Я знаю, что все это разыграно для того, чтобы я тебя увидела. Но лучше тебе от этого не будет.
Дэвон упрямо выставила свой маленький подбородок, ее нижняя губа дрожала. В зеленых глазах горели боевые огоньки. Из опыта своего общения с папашей она усвоила, что милостей от кровных родственников ей ждать нечего. Леди Макинси, конечно, сейчас пошлет за шерифом, и ее за ее преступление повесят. С недетской отрешенностью она уже смирилась с этой своей судьбой, но она не могла позволить, чтобы эта женщина несправедливо обвиняла Хиггинса. Он был единственный во всем имении, кто хоть иногда находил для нее доброе слово, и он сейчас ей хотел помочь.
— Ваш милость, пусть меня повесят, но в моих преступлениях Хиггинс не замешан. Он хороший человек.
— Ваша милость, — автоматически поправила леди Макинси, чувствуя, как в ней нарастает восхищение перед тем, как себя ведет эта малышка. Она такая смелая, даже вызывающе смелая, готова взять на себя всю вину, но защитить дворецкого. — Почему это он не замешан? Ведь он тебя сюда привел!
— Ваша милость, — Дэвон постаралась отчетливо выговорить правильное окончание, это далось ей не без труда. — Я же не прошу вас меня помиловать, но если Хиггинс в чем и виноват, то только в том, что у него доброе сердце. Он не хотел вас обидеть. Он просто пытался помочь мне. Он хороший человек, ваша милость.
Решительное выражение лица и горящие глаза не могли не произвести впечатление на леди Макинси. Да, эта девочка многое унаследовала от Макинси — не только внешность. Холодок пробежал по спине у хозяйки дома.
Она отвела взгляд от ребенка. Колин, мой дорогой, любимый сыночек, взывала про себя, с отсутствующим видом перебирая складки своей темной юбки. До сих пор она внутренне готова была оправдать все, что Колин натворил за свою короткую жизнь; это было его дело; он был ее сын, она его любила и не хотела быть его судьей.
Она печально вздохнула. Да, конечно, это его ребенок, несомненно. Но признать его это значит и признать, что Колин был порочной и безответственной личностью, что он жил как хотел, не думая ни о ком, кроме себя самого.
Подумать только — обрек на такое существование своего ребенка, свою плоть и кровь!
Тяжело…
Она протянула к Дэвон дрожащую руку и взяла ее за упрямый подбородок. Это и ее вина. Она не обращала внимания на поведение сына, и вот дошло до того, что эта девочка от голода уже начала воровать!.. Она перевела взгляд на своего дворецкого: он стоял весь вытянувшись, с тревогой ожидая ее решения, которое должно было определить не только судьбу Дэвон, но и его собственную. На ее губах появилась слабая улыбка.
— Мне давно надо было бы это понять.
Хиггинс облегченно вздохнул. Он почувствовал, какая мука была в ее словах, и кивнул:
— Каждый может совершить ошибку, леди, это не преступление. Преступление — это когда знаешь правду и не пытаешься ничего изменить.
Леди Макинси тоже кивнула:
— Спасибо, Хиггинс. Я не забуду, что ты для меня сделал.
— Не стоит благодарности, миледи, — ответил Хиггинс с удовлетворенной улыбкой.
Дэвон ничего не понимала: о чем это они там говорят? Теперь уже леди ведет себя так, как будто Хиггинс — это ее старый друг, который ей сделал что — то хорошее. Она переводила взгляд с одного взрослого на другого, пытаясь разрешить эту загадку.