И вот они знали, что Ида все заработанное тратит на то, чтобы вернуть детям здоровье. Она, с помощью племянников, искала ребятишек, которым нужно было лечение или операция, и брала на себя часть расходов, даже не догадываясь, что тем самым повторяет вслед за своей прабабушкой, грозя той, с которой договориться, казалось бы, невозможно:
– Прочь пошла отсюда! Не отдам!
И пусть Ида ни разу не видела ту страшную гостью, которая была так хорошо знакома Марии, она почему-то знала – ее слышат. И скажи ей кто-нибудь, что она бедна, Ида бы удивилась и рассмеялась бы в ответ:
– Бедность, друг мой, не порок! Я бедна? Пусть! Главное – душу свою не продать, чтобы стать богаче. А остальное… У меня есть все, что мне нужно: те, кого я люблю, и те, кто любит меня. Есть хлеб на столе, глаза, которые еще видят, и руки, которые еще слушаются. Я могу сотворить для вас что-то красивое? Бог мой! Да я счастливый человек! Бедна ли я? Нет!
Большая Маша
– Маня, принимай товар! Где ты делась там? Ору-ору, а ты не слышишь!
Алексей заглянул в подсобку маленького магазинчика, куда регулярно привозил продукты со своей фермы, и удивленно присвистнул.
Мария Семеновна Беликова, в простонародье и для своих – Большая Маша, ревела белугой, сидя на полу и вытирая лицо подолом нарядного цветастого сарафана. Подол был уже мокрым насквозь, но количество проливаемой истерзанной Машиной душой влаги лишь увеличивалось, и Мария нет-нет, да и отжимала край своими большими натруженными ладонями, а потом встряхивала ткань. Легкий хлопок, сопровождавший это действие, почему-то вызывал у Марии новый приступ печали, и она судорожно всхлипывала, а потом снова заливалась слезами, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.
Вот и Алексея она попросту не заметила.
– Белочка, ты чего? – вспомнив вдруг школьное прозвище Маши, Алексей присел на корточки рядом со своей бывшей одноклассницей. – Что случилось? Обидел кто? Так ты только скажи! Я его…
– Нееет… – Маша взвыла так, что Алексей от неожиданности потерял равновесие и сел на пол.
То ли его лицо было настолько изумленным и испуганным, то ли Маша решила, что пора прекращать страдания, но водопад из слез, который грозил смыть все на своем пути еще мгновение назад, вдруг иссяк. Маша вытерла распухший нос, всхлипнула напоследок так, что дрогнули стекла в маленькой подсобке, и прогудела:
– Леш, а я красивая?
Вопрос Алексея врасплох не застал. Будучи хорошим сыном, мужем, зятем и отцом двух девиц подросткового возраста, он мгновенно и не задумываясь ответил:
– Да!
Хотя, надо отдать ему должное, душой он тут совершенно не покривил. Для него красота Маши складывалась вовсе не из внешних данных.
Алексей знал Марию столько, сколько себя помнил. Они размышляли о жизни на соседних горшках в детском саду. Дрались из-за конфет на детских новогодних утренниках, потому что думали будто в подарке, выданном другому, сладости вкуснее. Сидели за одной партой в школе, ни разу даже не задумавшись о том, чтобы сменить соседа. Единственные дети в своих семьях, они нашли друг в друге не выданную по каким-то причинам судьбой родственную душу. Алексей давно уже считал Машу почти сестрой и относился к ней соответственно.
В школе он защищал ее, несмотря на то, что рослая Мария всегда стояла первой в шеренге одноклассников на уроках физкультуры.
Но ведь обидеть девочку может каждый. Пусть эта девочка и выше любого обидчика на голову и может одним щелчком навести порядок в горячих головах тех, кто решил, что имеет право на то, чтобы задеть ее.
Удивительно, но Маша совершенно не умела постоять за себя. И это было странно. Стоило кому-то обидеть ее подруг, и она превращалась в богиню возмездия. И горе было тому, кто рискнул встать у нее на пути.
В тех же случаях, когда дело касалось ее самой, Маша становилась совершенной фиалкой. Она распускала губы, шмыгала крупным, больше подошедшим бы парню, носом и начинала реветь. Плакала она очень некрасиво, и зрелище это было не для слабонервных. Нос у Маши краснел, распухал и становился больше раза в два, а глаза превращались в узкие щелочки. Успокоить ее в этот момент не мог никто. Ни учителя, ни подружки. Только Алексей, зная, как его подруга реагирует на обиды, отважно кидался в бой, а потом, взяв Марию за руку, командовал:
– Пошли умываться!
Лешу Маша слушалась всегда беспрекословно. Несмотря на то, что была старше на полгода, а выше почти на две головы. Алексей был невеличкой. Пошел в мать. Ладно скроенный, он почему-то пошел в рост уже после шестнадцати, и долгое время их с Машей называли в школе «Малыш и Карлсон». Карлсоном была, конечно, Маша…