— Это просто начальник, он подвёз меня из-за дождя, — спокойно ответила я.
— Подвёз, ага! — Алина фыркнула. — Как будто начальники просто так всех развозят!
Тётя резко шагнула ближе.
— А ты, значит, ещё и шляешься теперь?!
Я напряглась, но ответить не успела.
Ольга уже закипала.
— Работать не торопится, зато на машинах катается!
— Может, она у нас теперь на особых условиях, мам? — Алина рассмеялась.
— Да я в жизни не поверю, что её просто так довезли! — Виктор Павлович скривился.
Ольга резко ткнула пальцем в мою сторону.
— Бесстыжая приживалка!
Я сжала зубы.
— Ты вообще свои обязанности знаешь?!
— Мам, да какие обязанности? — Алина театрально вздохнула. — У неё теперь, видимо, новая жизнь. Дорогие машины, связи…
— Я тут с утра до ночи работаю, а ты разъезжаешь с кем попало?! — Ольга поджала губы, глядя на меня с презрением.
Я снова глубоко вдохнула.
— Да не с кем попало! — разозлилась я. — Говорю же, это был мой начальник!
— Вот-вот, кто ж поверит, — Виктор Павлович фыркнул, махнув рукой.
Я уже не выдерживала.
Но спорить было бесполезно.
Они уже всё решили для себя.
Но Ольге, похоже, этого было мало.
Она резко схватила со стола кухонное полотенце и, свернув его, ударила меня по плечу.
Я вздрагиваю, но стою на месте.
— Ты что, ещё и спорить будешь?! — её голос звенит от злости.
Она ударила ещё раз, теперь уже по руке.
— Не смей поднимать голос в МОЁМ доме!
Я сжала губы, но ответить не успела.
— Ты позоришь нашу семью! — Ольга резко взмахнула полотенцем, снова ударяя меня. — Мы вас приютили, а ты теперь ещё и спорить осмеливаешься?!
Я сжалась, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
Но тётя только раззадорилась.
— Точно такая же, как твоя мамаша!
Я резко подняла глаза.
— Что?!
— А что?! — Ольга гневно подалась вперёд. — Она ведь тоже нагуляла тебя непонятно от кого!
Полотенце глухо ударилось мне по плечу, но теперь мне было уже не до этого.
Сердце громко застучало в ушах.
— Хватит, тётя, — мой голос дрогнул, но я стояла твёрдо.
— Хватит?! — Ольга снова ударила полотенцем, теперь сильнее.
Я сжала руки в кулаки.
В голове звенело.
Гнев.
Обида.
Унижение.
И одно только желание — уйти отсюда к чёрту.
Полотенце хлестало по плечам, рукам, лицу, оставляя горячие, покалывающие следы.
Я старалась не отступать, но Ольга лишь злилась сильнее.
— Ты вообще знаешь, кто ты такая?! — она взвизгнула, снова ударяя меня. — Шалава, проститутка!
Я вскинула голову, вцепившись пальцами в край стола.
— Ты позорище, ясно?! — тётя продолжала хлестать полотенцем, каждое её слово било не хуже ударов.
— Мы вас приютили, а ты что?! — её голос звенел от злости. — Позоришь семью, шляешься непонятно с кем!
Я сжала челюсти, дыхание сбилось, но я не позволила себе отступить.
Но Ольга не останавливалась.
— Точно такая же, как твоя мамаша! — она снова ударила меня по плечу.
Гнев ударил в голову, но я не сорвалась.
Я просто молча стояла, терпя эти удары, зная, что если сейчас отвечу, будет только хуже.
— Проститутка! — она снова хлестнула полотенцем. — Шалава!
Дыхание в груди сбилось, внутри разрасталась огромная, сжимающая злость.
Но я не проронила ни слова.
Потому что эта женщина не стоила ни капли моих эмоций.
12
Когда Ольга наконец остановилась, в кухне повисла тяжёлая тишина.
Я чувствовала, как горят плечи, лицо, руки.
Ольга бросила полотенце на стол, тяжело дыша, затем резко махнула рукой.
— Все вон отсюда!
Алина фыркнула, но послушно развернулась и вышла.
Виктор Павлович проводил меня насмешливым взглядом, но тоже не стал задерживаться.
Через пару секунд мы остались вдвоём.
Ольга подошла ближе, вглядываясь в меня с ледяной холодностью.
Её глаза больше не горели яростью.
Теперь в них было лишь пренебрежение.
Она ровно, без эмоций, произнесла:
— Готовь.
Я молча кивнула, сжав руки в кулаки, и повернулась к плите.
За спиной послышались шаги.
Через секунду дверь кухни закрылась.
Я осталась одна.
Казалось бы, я должна была привыкнуть.
Но в груди что-то сжалось, и слёзы покатились сами собой.
Я быстро встряхнула головой, пытаясь остановить их, но не смогла.
Горячие, жгучие капли стекали по щекам, падая на руки, на стол.
От чувства беззащитности.
От того, что я одна.
Что мир так жесток.
Что мне приходится так жить.
Что какие бы усилия я ни прилагала — всё равно для них я останусь «приживалкой», «шалавой», «позором семьи».