Весна 1972
Бывает кража, бывает заем, а бывает дележка. Кража — это когда ты что-то у кого-то берешь и не возвращаешь. Например, шоколадки. Или фруктовые драже. Если ты католик, как Лилли и Майкл, то за кражу ты попадешь в ад, и руки тебе свяжут змеями, а голова у тебя взорвется.
Заем — когда ты берешь вещь, которая никому не нужна. Папа раньше заимствовал на фабрике Роукера бутылочки краски и резиновые перчатки. Краской он красил свои поплавки, а мама надевала перчатки, когда работала в саду. Но в палисадник она их не надевала.
Дележка — когда берешь что-то ненадолго, а потом возвращаешь. Например, туфли Дороти. Или брюки Симуса. Дележка — все равно что ты ничего не взял.
Беда
Пластмассовый тазик для стирки в прихожей доверху набит сырым бельем. Небо хмурилось с утра, но дождь по закону подлости ждал до тех пор, пока выстиранное белье почти не высохнет, и только потом хлынул во всю мощь.
Лилли развешивала предметы одежды на деревянную сушилку, поставленную на ванну, и думала о предопределении. И дальше будет идти дождь, думала она. Она выйдет замуж, родит детей, будет жить в какой-нибудь дыре, платить за квартиру. Самые близкие ей люди, кажется, смирились с мыслью о том, что их жизнь расписана заранее. Навеки. Ее брат Симус вполне доволен своим конструктором «Лего»; ему все равно, что он, скорее всего, так и не научится выговаривать свое имя и никогда не сможет любить девушек. Майкл, брат-близнец Симуса, хоть и помешан на футболе, вовсе не мечтает стать центральным нападающим «Манчестер Юнайтед». По выходным он уже начал работать в дядиной прачечной и вынашивает затаенную мысль когда-нибудь стать ее хозяином.
Через окошко с толстым стеклом Лилли видела отца. Отец сидел под навесом в дальнем углу сада в кресле, взятом из столовой. После того как его уволили с фабрики типографских красок, он решил научиться чинить часы. Гладкая полоса цемента у него под ногами вечно завалена медными зубцами и крохотными пружинками.
Развешивая белье, Лилли дивилась их молчаливой покорности. Она вешала нейлоновые трусы братьев с нарисованными героями мультфильмов, мешковатые отцовские трусы «Уай-франт», ее трусики в цветочек, купленные прошлым летом в «Тамми-Герл». Когда Лилли дошла до трусов матери, старых, многократно заштопанных после долгих лет носки, она все поняла. Все дело в предопределении, в судьбе. Все дело в покорности и смирении.
Почти все одноклассницы Лилли из школы Девы Марии носили ключи от дома на шее, на цепочке. Дети победнее носили ключи на веревке, которая в начале учебного года была белая и гладкая, а к лету становилась узловатой и серой, как их шеи. Но их мать не давала им ключей. Дети просто оставались в школе как можно дольше. Майкл до пяти гонял в футбол, а Симус был доволен и тем, что сидел в сарайчике для инвентаря на краю футбольного поля, валялся на синих физкультурных матах, рылся в аптечке, рассматривал желтые футболки школьной команды. Лилли разрешалось возвращаться в тупик Стэнли, но ей приходилось торчать в доме Дороти Томпсон еще час после школы, пока ее мать не возвращалась с работы домой.
Сегодня был последний школьный день перед летними каникулами. Восемьсот девяносто третий автобус высадил ее у общественного центра-клуба; в тот же миг из Ивового переулка вышла Дороти. Лилли внимательно наблюдала за подругой. Дороти швырнула ранец на декоративные булыжники у почты и достала предписанный правилами серый габардиновый макинтош. Она накинула его на плечи и застегнула пуговицы, а потом подошла к Лилли, подпиравшей стену клуба.
— Ты что, замерзла, Дороти Томпсон? — спросила Лилли. — По-моему, в твоем плаще зажариться можно!
Дороти покачала головой и расстегнула ворот, демонстрируя не предписанный правилами пушистый розовый джемпер.
— Крис встречал меня у церкви. У мамы припадок случится, если я переоденусь из формы в автобусе. То и дело нудит, как дорого ей эта форма стоила.
Лилли возблагодарила свою счастливую звезду за то, что в школе Девы Марии учеников не заставляли носить форму. И мальчикам, и девочкам велено было просто носить «что-нибудь синее» с белыми рубашками. А в Тривертоне Дороти заставляют носить серое и лиловое — вот ужас!
— Пошли, — сказала Дороти. — Я умираю с голоду.
Пока они шли напрямик через лужайку, Лилли вполуха слушала, как Дороти жалуется на своего Криса. Она вспоминала время, когда мистер Томпсон еще не уехал в Америку. Каждый вечер, если он работал в утреннюю смену, они слышали, как он репетирует в мезонине. Лилли нравилась красивая духовая музыка, вылетавшая из слухового чердачного оконца. В жаркие летние вечера труба состязалась с многочисленными транзисторными приемниками, выставленными в кухнях у открытых окон. Музыка из чартов бледнела по сравнению с великолепным, смелым джазом, вылетавшим из трубы мистера Томпсона.