Профессор осторожно поддел страницу и перевернул. Лефевр заметил, что на безымянном пальце Гундеготта на мгновение вспыхнула вытатуированная защитная руна.
– И позднее выяснилось, что Перо смирилось и утратило свою строптивость, – продолжал профессор. – Но Господь забыл о нем, и Перо, которое сохранило способность переписывать и менять судьбы, продолжило это делать в руках новых хозяев. Тогда монахи, умудренные в тайных искусствах, поняли, что Перо представляет крайнюю опасность, и, собрав мудрейших из мудрых, сумели выбросить его за пределы нашего мира. Говорят, что Перо обрело новую родину, но каковы были его приключения там, нам уже неведомо.
Профессор закрыл книгу и сказал:
– Такова легенда о Пере Господа. Когда я еще студентом собирал предания в Осколье, то мне рассказали сказку о том, что Перо не только записывало судьбы, но и могло выполнять желания. Напиши: «У меня есть горшок золота» – и горшок появится. А еще Перо могло отнимать имена людей, потому что знало их все, когда им водила рука Божия, – Гундеготт помолчал и почти смущенно, будто понимая, что лезет не в свое дело, добавил: – Будьте осторожны, Огюст-Эжен. Если эта девушка из иного мира, то всякое может случиться.
Лефевр хотел было поблагодарить профессора за столь трогательную заботу, но в это время из той части зала, где осталась Алита, донесся шум, словно что-то упало на пол. Оставив профессора, Лефевр бросился на звук и увидел, что Алита лежит на паркете без сознания, беспомощно раскинув руки. Золотое блюдце валялось неподалеку, яблоко продолжало бегать по его краю, и картинка медленно растворялась, теряя контакт с Алитой, но Лефевр успел увидеть парочку, со всем пылом предававшуюся страсти, и узнал Никитоса.
Он опустился на пол рядом с Алитой и принялся массировать виски девушки. Подоспевший профессор тоже поспешил принять участие в реанимационных мероприятиях и, с видимым трудом склонившись к Алите, помахал возле ее носа тонким белым платком, смоченным гарротской эссенцией: это средство лежало в карманах и сумочках всех стариков и старушек Сузы – оно помогало избавиться от сердечных спазмов. Веки Алиты дрогнули, она открыла глаза и, увидев Лефевра, еле слышно произнесла по-русски:
– Прошу вас, давайте уедем отсюда. Пожалуйста.
По дороге Алита не сказала ни слова: она сидела, забившись в угол экипажа, смотрела куда-то мимо Лефевра и иногда, когда ей становилось хуже, подносила к носу платок профессора. Когда они вошли в дом, Алита повернулась к Лефевру и сказала, по-прежнему не глядя на него:
– Простите меня, Огюст-Эжен, но мне нужно побыть одной.
Лефевр понимающе кивнул и слегка сжал руку девушки.
– Если нужно, зовите меня, – произнес он.
Алита кивнула и медленно побрела в свою комнату. Лефевр смотрел ей вслед и думал, что у девушки глубокая истерика. Алита молчала, запечатывая свое горе в душе и не догадываясь, что от этого будет только хуже. Ей бы поплакать – Лефевр считал, что слезы приносят облегчение почти во всех случаях, – но Алита не проронила ни слезинки, и он мог только догадываться, насколько ей сейчас тяжело.
Он подозревал, что Алита попробует увидеть Никитоса. Рискнет использовать артефакт, чтобы заглянуть в другой мир, – вот и увидела на свою голову. Муженек времени даром не терял. Конечно, Алита предполагала, что он весело проводит время, но одно дело – подозревать, а другое – увидеть своими глазами. Никитос умудрился макнуть ее в грязь даже из иного мира.
Приказав служанкам докладывать ему каждый час о том, что происходит в комнате миледи, Лефевр ушел в кабинет и занялся бумажной работой – ежемесячные отчеты по делам всегда занимали у него уйму времени и выводили из себя. Он окончательно разобрался с ними только к вечеру: за это время Луиз несколько раз послушно сообщала, что из комнаты миледи не доносится ни звука, а в замочную скважину видно, что госпожа Алита лежит на кровати и смотрит в потолок. От еды и кофе она отказывалась, хотя Луиз и Амина чуть ли не каждые полчаса уговаривали ее пообедать: состояние Алиты встревожило их не на шутку. Перед ужином Лефевр подошел к дверям комнаты Алиты, осторожно постучал и произнес:
– Алита, это я. Можно войти?
Несколько минут в комнате было тихо, потом заскрипела кровать, и Алита едва слышно откликнулась:
– Нет.
– Я за вас волнуюсь, – сказал Лефевр.