Служанки, которые стояли возле лестницы и, затаив дыхание, наблюдали за ним, в один голос воскликнули:
– И мы тоже волнуемся! Мы очень переживаем за миледи!
До Лефевра донесся тихий вздох, и Алита сказала:
– Со мной все нормально. Не тревожьтесь.
Лефевр только руками развел. В самом деле, не выбивать же дверь.
Алита пришла в его комнату поздним вечером, когда все обитатели дома уже уснули, а Лефевр лежал в кровати с книгой и карандашом, по старой привычке делая пометки на полях. Услышав, как заскрипела, открываясь, дверь, он оторвался от книги и увидел Алиту – прямая, бледная, в одной ночной сорочке, она была похожа на привидение.
– Что с вами? – спросил Лефевр и услышал страх в своем голосе. Первой его мыслью было, что она заболела: девушку била крупная дрожь. – Алита, что с вами?
Она сделала несколько шагов к кровати и провела ладонями по плечам, опуская вниз кружевные лямки сорочки. Лефевр смотрел, не до конца понимая, что ей нужно; Алита спустила тонкую ткань на бедра, а потом, когда сорочка упала на ковер, переступила через нее и негромко сказала:
– Вы нужны мне, Огюст-Эжен. Прямо сейчас.
Бледный призрак обнаженной Алиты опустился на край кровати и взял Лефевра за руку. В темном взгляде девушки не было ничего, кроме глухой боли, разрывающей в лохмотья и тело, и душу, – той самой, при которой человек убивает себя, лишь бы только она прекратилась.
– Возьмите меня, – прошептала Алита. – Мне это нужно. Мне это очень нужно.
– Нет, – ответил Лефевр таким же хриплым шепотом. – Нет, Алита.
Выпустив его руку, Алита забралась на кровать – сходство с каким-то гибельным привидением, навью, стало полным. Лефевр смотрел на нее словно завороженный, а горячие пальцы девушки, решительно расправившись с застежкой его пижамных штанов, нырнули под ткань. На мгновение Алита замешкалась, словно проникала на неизведанную территорию и боялась сделать шаг, но затем пальцы плавно скользнули снизу вверх, а потом еще и еще, ритмично сжимаясь и разжимаясь. Затем она сместилась чуть ниже, и Лефевр ощутил влажное прикосновение ее губ и языка, одновременно робко-целомудренное и порочное.
На какое-то мгновение Лефевру показалось, что он балансирует над пропастью и вот-вот сорвется во тьму. Позволив сладкому трепету продлиться несколько секунд, он накрыл ладонью голову Алиты и, пока у него еще оставались силы, чтобы остановить ее, произнес:
– Нет. Не надо.
Алита выпрямилась, взглянула на него, и ее глаза удивленно блеснули в полумраке. Мутная пелена боли, застилавшая их, стала рассеиваться.
– Я тебе не нравлюсь? – испуганно и как-то очень жалко спросила она. Ее голос предательски дрогнул.
– Нравишься, – честно сказал Лефевр. – Разве не видно?
Действительно, его реакция говорила сама за себя. Девушка всхлипнула:
– Тогда почему?
– Дурочка, – ласково произнес Лефевр. – Я не хочу злоупотреблять твоим страданием. Ночь пройдет, а утром ты меня возненавидишь.
Алита отрицательно помотала головой. По щеке девушки пробежала первая слезинка.
– Не возненавижу, – еле слышно прошептала она. – Только не тебя, нет…
Лефевр вздохнул и бережно привлек ее к себе, и, когда он обнял Алиту, она вдруг поняла, что теперь ей наконец-то можно заплакать. И она разревелась так, что Лефевр испугался, что не сможет совладать с ее истерикой. Ему слишком давно не приходилось утешать плачущих женщин. Алита заливалась слезами, уткнувшись лицом ему в грудь, а он обнимал ее, гладил по спутанным рыжим волосам и повторял, что все будет хорошо, все наладится и он никому и никогда не даст ее в обиду. Наконец ее слезы иссякли, и она негромко промолвила:
– Я видела Никитоса в том блюдце. Оказывается, он давно изменяет мне с моей лучшей подругой, – всхлипнув, Алита шевельнулась, устраиваясь удобнее в объятиях Лефевра, и продолжила: – Жаловался ей, что приходится играть роль страдающего мужа, который извелся после пропажи супруги. И они оба смеялись… За что? Почему они так со мной?
Лефевр осторожно, чтобы не потревожить Алиту, натянул край одеяла, укрывая ее, и ответил:
– Ты очень хорошая девушка. Честная и порядочная. А такие и привлекают уродов всех мастей. Он просто выродок, твой муж. Странно ждать от него человеческого отношения.
Внизу, в гостиной, часы мелодично пробили полночь. За окнами уныло шелестел дождь, и до рассвета было еще очень далеко. Алите казалось, что за пределами комнаты ничего нет – только предвечная тьма, и было уже неважно, что случилось раньше и что случится потом.
Огюст-Эжен считал ее хорошей девушкой. Никитос говорил, что она дура, которую никто и никогда не полюбит, и она должна быть счастлива и благодарна за то, что он снизошел до нее и даже женился, хотя мог бы и просто повстречаться и расстаться. А Алита увидела его на картинке в волшебном блюдце: Никитос валялся на кровати в их спальне, тискал Ирку, и они смеялись над ней. Глухая боль царапалась в груди. За время в Сузе Алита успела смириться с тем, что муж ее предал, но повторное предательство, уже двойное, догнало и растоптало.