Его мать, Хелена Лефевр, прожила в Сузе прекрасную жизнь, наполненную теплом, заботой и любовью. Муж обожал ее, ни разу не сказал дурного слова и хранил трепетную верность даже после того, как Хелены не стало. Но, несмотря на всю любовь и счастье, Хелена бросила бы все – и мужа, и детей, если бы у нее появилась возможность вернуться домой. Огюст-Эжен всегда это знал, хотя мать ни словом не обмолвилась о том, насколько тоскует по потерянной родине. Он признавал ее правоту – с горечью и сильной душевной болью, но признавал. Птицу можно посадить в клетку и поставить так, чтобы она видела цветущий сад, зеленые холмы и бойкие ручьи, чтобы солнце светило и ласкало теплом, а западный ветер приносил ароматы далеких лугов, – но это все равно будет клетка. Если ты любишь птицу, то не станешь держать ее в неволе. Ни за что не станешь.
Лефевр прекрасно понимал, что счастье Алиты не здесь и не с ним. В конце концов, она и так одарила его с невероятной щедростью.
Они встретились за завтраком, и Лефевр отметил, что Алита смотрит на него точно так же, как и всегда, словно ничего не произошло. Сон закончился, а присниться может всякое, и нельзя жить во сне, забывая о настоящей жизни. Восхитительные сырные кнафе с пряностями казались Лефевру безвкусными. Повариха бы обиделась на него за это.
– Что же дальше? – спросила Алита. Вот у нее был превосходный аппетит, да и выглядела она прекрасно и свежо. Она была хороша настолько, что Лефевр почувствовал тоску и непривычную для себя злость. – Если Мико из романа и ваш Мороженщик одно лицо, то как нам быть?
Она была права: если душа рвется и мечется, то нужно занять ее делом. Лефевр придвинул к себе кофейник и произнес:
– Сейчас позавтракаем и поедем в мой отдел. К книгам Винокурова наверняка делали иллюстрации?
Алита кивнула.
– И официальные, и фан-арт. Мико там тоже был. Этакий холеный красавец, но при этом полный сумасшедший.
– Сможете вспомнить, как он выглядел?
Алита усмехнулась. Презрительная гримаса еще долго не покидала ее лица.
– Разумеется. Никитос повесил у нас в комнате огромный плакат из книжного магазина. Там были и Аврелий, тот маг-сверхчеловек, и Мико.
Лефевр кивнул, чувствуя, как в нем просыпается охотничий азарт, который когда-то давно привел его в инквизицию. Отец не одобрял выбора сына: все Лефевры были банкирами и юристами, в крайнем случае – инженерами. А вот мать поддержала.
– Наш художник соединится с вашим разумом примерно так же, как это делал я, – сказал Лефевр. В глазах Алиты мелькнуло что-то темное, похожее на скрытую печаль, и Лефевр быстро продолжил: – Он скопирует портрет Мико, и мы вычислим мерзавца.
Некоторое время Алита молчала. Ломтики яблок в желе в креманке перед ней оставались нетронутыми. Лефевр старательно делал вид, что все идет по плану.
– Я не понимаю, как Винокуров это делает, – призналась Алита. – Смотрит в Блюдце с яблоком и записывает то, что совершает Мико? Или пишет, а тот вынужден повторять?
– Не знаю, – пожал плечами Лефевр. – На всякий случай возьмем несколько защитных артефактов.
Алита посмотрела ему в глаза, и он снова не понял ее взгляда.
– У вас не тело, а просто какая-то карта боли, – негромко сказала она. – Столько шрамов…
Лефевр печально усмехнулся.
– Несколько раз меня били зачарованными ножами, – произнес он, стараясь не думать о том, с какой ласковой мягкостью губы и ладони Алиты минувшей ночью прикасались к его шрамам. – Дважды я попадал под огненные шары. А ядовитые плевки уже и считать перестал.
– Мне очень жаль, Огюст-Эжен, – тихо сказала Алита.
Лефевр усмехнулся.
– Знаете, у нашей семьи есть большое загородное поместье, – промолвил он. – Когда мы с сестрой были детьми, то уезжали туда с матерью на лето. И тамошний управляющий хозяйством, господин Матту, рассказывал, что однажды убил дракона. В подтверждение слов он показывал страшные шрамы, – Лефевр усмехнулся и добавил: – Пониже спины. Конечно, не нам. Нам хватало его рассказов, и мы очень боялись, но господин Матту уверял, что драконов больше нет и нас никто не съест.
В глазах Алиты мелькнул веселый огонек интереса.
– Это действительно был дракон?
– Какое там. Одна из деревенских баб приголубила его вилами, чтоб не приставал.