– Варь… – неожиданно начал Дима, не глядя на меня. – Ты помнишь то пари?
Я замерла. Ложка с фаршем зависла в воздухе.
«Конечно, помню. Как не помнить? Фух! Как же круто, что не я начала этот непростой разговор!»
– Помню, – тихо ответила я, опуская ложку. – И, знаешь…
Он поднял глаза.
– Я передумал.
Пока я пыталась удержать челюсть, сражаясь с тысячей стрелочек аналитических выводов, Дима вытер руки о полотенце, встал и подошёл ко мне.
Не обнял.
Просто встал рядом, опершись ладонями о край стола.
– Я не хочу, чтобы наш первый раз стал… доказательством, – хрипло признался парень, глядя мне прямо в глаза. – Чтобы ты потом смотрела на меня и думала: «Он сделал это ради денег». Чтобы я сам смотрел на себя и чувствовал, что… унизил нас обоих.
Я хотела возразить – сказать, что мы же договорились… Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Я думала так же.
Пари – это грязь. Даже если мы оба в нём участвовали, даже если оба хотели «срубить бабла»… это всё равно превращает самое личное в сделку. А я? Я не хочу быть «доказательством». Тем более в такой мерзости.
– Давай забьём на это пари? – тихо сказал Дима. – Просто… будем вместе. Без условий. Без ставок. Без этого дерьма.
Он взял мой подбородок и приподнял так, чтобы я не увиливала от его пытливого взгляда.
В голосе Воробьёва прозвучала та самая твёрдость, с которой он защищал меня тогда, в коридоре:
– Если первый раз и случится у нас – то только потому, что мы оба этого захотели. Не ради денег. Не ради спора. А потому что… мы друг друга любим.
Я сглотнула ком в горле.
– Знаешь… Я тоже передумала. Затем тебя и заманила на пельмени.
Он усмехнулся – чуть грустно, чуть облегчённо.
– Тогда мы с тобой на одной волне, Булочка.
Я шлёпнула его по плечу, но уже с улыбкой.
– Не называй меня так.
– Почему? – он приподнял бровь. – По-моему, миленько. Зубарев так Алину свою зовёт…
– Тоже смотришь его стримы?
– Ага, – он рассмеялся, и в этом смехе снова появилось то самое тепло, что растопило зиму внутри меня. – «Культурный» критик.
Он взял меня за руку – ту, что ещё была в фарше – и не отпустил.
– Забудем про пари, Варь. Оно не стоит тебя. Мы выше этого.
Я посмотрела на него – на его тёмные ресницы, на шрам над бровью, оставленный, как он однажды признался, в драке за меня в девятом классе, на губы, которые целовали меня на катке и у подъезда… и улыбнулась.
– Забываем, – прошептала.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– Тогда я завтра скажу Поповой, чтоб подавилась моей ставкой.
– Скажи. И пусть знают: если кто-то ещё посмеет обсуждать меня в таком ключе…
– Я сам разберусь, – закончил он за меня, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. – Но теперь – не как участник спора. А как твой парень.
Он наклонился и поцеловал меня – не в щёку, не в висок, а в губы. Мягко, почти робко, будто просил прощения за то, что вообще допустил такую мысль.
Я ответила, прижимаясь ближе, чувствуя, как его пальцы осторожно касаются моей спины, будто боясь сломать что-то хрупкое.
Не знаю, сколько времени прошло, но возвращение в реальность было суровым.
– КХМ-КХМ!
Мы отскочили друг от друга, как ошпаренные.
– Тимоша! – возмутилась мама, стукнув в плечо папу, у которого натуральным образом алели глаза, как будто он пару недель из-за компа не вылезал. – Ты что так пугаешь! Милая… готовы пельмени? Димочка, здравствуй, дорогой.
Суетливо разрядив обстановку, родительница посадила Димку обратно за лепку, а меня отправила отнести выскочившему из кухне папе крепкого, сладкого чаю.
Глава 31
Утро после пельменей началось с того, что я проснулась и первым делом улыбнулась. Не потому что солнце светило (оно, как и полагается в декабре, пряталось за серой пеленой), не потому что мама испекла блины (хотя это тоже радовало), а потому что всё было честно.