Между мной и Димкой.
Между нами и этим миром.
Даже пари, которое ещё вчера давило на грудь, как мокрый мешок с песком, теперь казалось глупой детской игрой – той, в которую играют, пока не поймёшь, что есть вещи важнее денег и «крутости».
В гимназии меня уже ждала Наташа.
Ната подкараулила меня у шкафчиков с глазами, полными новогоднего азарта.
– Варь! – воскликнула она, хватая меня за рукав и таща к окну в холле второго этажа. – Садись! Нам надо срочно решить, в чём ты пойдёшь на бал! Я вчера три часа листала «Ламоду» и нашла тебе идеальное платье! Чёрное, с бархатной отделкой, и на спине… о-о-о! Там такой вырез…
Я уселась на подоконник, поджав ноги, и засмеялась:
– Тать, я же сказала – чёрное платье уже есть! То, в котором мы были в клубе. Оно как раз подходит под бальный дресс-код.
– Но оно же… – Натик скривилась, будто я предложила прийти в пижаме. – Оно слишком… откровенное! Ты же знаешь, как тут сплетни ходят!
– Пусть ходят, – пожала я плечами, чувствуя, как внутри всё спокойно. – У меня теперь есть парень, который не даст никому болтать лишнего.
Ефимцева прищурилась:
– Вау! Прозвучало так уверено. По-новому. Я чего-то не знаю?
– Ага, – улыбнулась я. – Он сказал, что любит меня… и я ответила ему взаимность, – наконец, призналась подруге, больше не вываливая на неё свои сомнения. Их просто не стало вчера. Окончательно и бесповоротно… как пари!
Она хотела что-то ответить, но в этот момент из-за угла донёсся визг – такой пронзительный, что даже старшеклассники у шкафчиков вздрогнули.
Звук разрывающей ярости, крик боли и злости в одном.
– Это… Кристина? – прошептала Ната, вытягивая шею.
Мы обернулись.
У лестницы стояла Попова. Вся в слезах, с растрёпанными волосами и дрожащими губами. А перед ней – Димка. Спокойный, собранный, с руками в карманах, будто только что сказал что-то вроде «сегодня мы все умрём».
– Ты… ты не имеешь права! – кричала она, сжимая кулаки. – Ты дал слово! Ты участвовал! А теперь… теперь ты просто бросаешь всё?! Из-за неё?!
Её взгляд метнулся по коридору – и застыл на мне.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– Орлова! – прошипела Кристина, и в её голосе была такая ненависть, будто я не просто «украла» её парня, а сожгла её дом, убила родителей, распяла кота и выкинула его в сугроб. – Это всё ты! Ты его околдовала! Ты… ты…
Она рванула ко мне, как бешеная, с вытянутыми пальцами – явно целясь в глаза.
– Стой, – раздался низкий, ровный голос.
Димка вырос между мной и Поповой, как гриб после дождя.
Без паники и криков, он просто заслонил меня, не позволяя когтистой стерве добраться до моего лица.
Кристина остановилась в полуметре, задыхаясь. Потом вдруг закинула голову и захохотала – истерично, с надрывом, как в дешёвом триллере.
– О, Боже! – выкрикнула она, обращаясь к собравшейся толпе. – Вы вообще знаете, почему Воробьёв с ней? Это же пари! Да-да! Кругленькая сумма обломится ему за то, что он первым залезет к этой… к этой Булке! А теперь решил прикинуться святым! Как мило!
Шёпот прокатился по коридору. Кто-то хихикнул. Кто-то переглянулся.
Я сжала губы. Сердце колотилось, но я не дрогнула.
– Знаю, – спокойно остановила смех свихнувшейся мажорки, глядя ей прямо в глаза. – Дима рассказал мне вчера... Когда сказал, что выходит из игры. Потому что не хочет, чтобы наша близость стала… твоим трофеем.
Тишина.
Даже Кристина на секунду замерла.
– Ты… в курсе? – прошептала она, будто только сейчас поняла, что проиграла не только пари, но и вообще всё, что было ей дорого. По-настоящему дорого.
– В курсе, – кивнула я. – И знаешь, в курсе чего ещё? Того, что он любит меня. А ты? Кукла с красивым лицом и дешёвым сердцем. Есть хоть кто-то, кто готов признаться тебе в любви?
Лицо Кристины побледнело, потом покраснело, потом стало фиолетовым.
– Ты… ты…
– Хватит! – раздался строгий голос.
К нам быстро шли два учителя – физрук и завуч по учебной части, Екатерина Геннадьевна, тётя Воробьёва.