Я почувствовала, что неудержимо краснею. До смерти хотелось спросить, действительно ли он считает меня талантливой, или это сказано просто из вежливости, но я не решилась.
— Знаете, что я ещё думаю, — продолжил Энрике, сделав вид, что не заметил моего смущения. — Здесь, кроме спектаклей, планируется концерт. Почему бы нам не подготовить общий номер? Мне понравилось танцевать с вами.
— А какой?
— Я думал о танце Олимпии и Мага из недавней постановки.
— Она же была неудачной.
— Да, зрителям не понравилось, слишком новаторская. Но этот танец — несомненная удача. Спектакль он спасти не смог, но отдельным номером будет смотреться очень и очень неплохо. Ну как, согласны?
Я молча кивнула.
— Жёстче! — скомандовал Корбуччи. — Вы — ожившая кукла, а не человек. Все движения поначалу должны быть угловатыми. Давайте ещё раз.
Я послушно села на стул. В наше распоряжение предоставили единственный в театре репетиционный зал, тоже оказавшийся непривычно маленьким. Все местные артисты жаловались на тесноту и были правы.
Олимпию мне танцевать не приходилось никогда — даже во время своих самодеятельных занятий я воспроизводила то, что шло в нашей Опере сейчас, то, что видела своими глазами. «Жозефина» у нас также не шла, и я со страхом думала о Ясмин, боясь не справиться с незнакомой ролью. Олимпия почему-то пугала меня куда меньше. Я медленно выпрямилась на стуле, потом поднялась, подчиняясь приказам Мага.
— Руки жёстко фиксированы во второй позиции, ноги тоже… А теперь на пальцы, хорошо… — Энрике глядел на меня оценивающим взглядом, готовый исправить любую ошибку. — А вот теперь можно начать двигаться женственней, вы оживаете…
Я, вернее Олимпия, поклонилась, показывая, что готова служить Магу, своему создателю и повелителю, но тут дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул сеньор Арканжо. Я остановилась и оглянулась на него.
— О, простите, — Арканжо замахал руками, — я не хотел вам помешать.
— Что же вы остановились, Анжела? — укоризненно спросил Энрике.
— Так ведь…
— Если у сеньора Арканжо что-то срочное, он нам скажет, правда, сеньор?
— Правда, — кивнул тот. — Сеньор Корбуччи, скажите, вы никогда не думали о деятельности преподавателя? Или, скажем, постановщика?
— Никогда, — признался Энрике. — Даже в голову не приходило.
— Значит, юная сеньорита имеет честь быть вашей первой ученицей? И, возможно, когда-нибудь будет гордиться этим. Подумайте, сеньор Корбуччи. Если захотите попробовать новый вид деятельности, у меня найдётся, что вам предложить.
— Для этого я сперва должен оставить старый, а этого в ближайшие лет пятнадцать, если со мной всё будет в порядке, не произойдёт.
— Ну зачем же, вовсе не обязательно, их ведь можно и совместить. Но я пришёл к вам не за этим. Моё дело касается сеньориты Баррозо, но это не срочно.
— В таком случае мы, с вашего позволения, сперва закончим.
Когда я вышла из зала, сеньор Арканжо ждал меня в коридоре.
— Видите ли, сеньорита, — доверительным тоном сказал он, беря меня под руку. — Я хочу передать вам приглашение от мэра этого города. На него произвёло большое впечатление ваше выступление в «Зачарованном лесе», и он хочет вас видеть.
— Только меня?
— Совершенно верно, только вас. Он хочет выразить вам своё восхищение.
— Куда он меня приглашает?
— К себе домой, естественно. Это будет приватная встреча.
Снова здорово, вздохнула я про себя. Сколько раз мне ещё предстоит отбиваться от мужчин с их «восхищением»?
— Нет.
— Нет?
— Вы не ослышались, сеньор Арканжо. Передайте ему мои искренние извинения вкупе с сожалениями.
— Сеньорита, вы уверены? Сеньор Плачидо — весьма галантный и учтивый кавалер, зачем же обижать его без нужды?
— Нет, сеньор, я не пойду.
— Что ж, как угодно. Но учтите, в его власти значительно затруднить наше пребывание здесь.
— Так соврите ему что-нибудь, — резче, чем следовало, сказала я. — Что я нездорова, или что у меня ревнивый жених, или ещё что-нибудь в этом роде. Но я не пойду.
Придя в свой номер гостинице, я бухнулась на кровать и с наслаждением вытянула ноги. Корбуччи умел вынуть из меня всё и ещё немножко, и я подумала, что Арканжо был прав, предлагая ему подумать о карьере преподавателя. У Энрике хорошо получалось заставить человека работать, без резкой критики, без насмешек, без унизительных реплик, которыми грешила та же сеньора Вийера. И он ни разу не сбился с дружеского тона, ни разу не повысил голоса, как, бывало, Соланос. А ведь это довольно-таки скучное дело — вводить другого исполнителя на роль, которую хорошо знаешь сам. Когда спектакль или номер готовят все вместе, то все вместе и заняты поисками, вживаются в роли, и это куда интереснее, чем рассказывать и показывать другому то, что сам знаешь уже давно.