Удовлетворение прихотей монахини Чан Ле Суан, поклонником которой был сам шеф, Хюйен считал делом чести для такого, как он, вояки.
Ле Суан обычно появлялась в Хюэ летом или осенью. Уж кому, как не Хюйену, известны все ее достоинства — он любил похвастаться этим перед другими, — ведь он не раз охотился с монахиней на диких уток и катался по морю. На охоте монахиня не уступала ни одному из трех правителей: Ню, Дьему и Кану. Просто потрясающе, до чего метко она стреляла, а ведь всего-навсего женщина! Однажды он произнес ее имя во сне и навлек на себя гнев жены. Дело в том, что накануне он целый день прислуживал Ле Суан на охоте. Целый батальон солдат был выделен для охраны, а капитан Хюйен и другие офицеры бегали за дичью, подстреленной Ле Суан и Каном. Иногда Хюйен наблюдал, как Ле Суан и Кан гоняются друг за другом на лужайке, перепрыгивая с бугорка на бугорок, — и, несмотря на то, что перед ним был сам Кан, Хюйен испытывал ревность. А что, если всадись в Кана пулю? Ради этого можно и умереть. Когда-то в древности царица Клеопатра, подарив своему избраннику ночь любви, взамен требовала жизнь. А чем Ле Суан хуже? Хюйен давно понял, что его собственная жена не стоит и подметки Ле Суан! Она глупа и помешана на нарядах. Хюйен никогда не интересовался здоровьем жены, и еще меньше — ее чувствами. Для него она была всего лишь родильной машиной. А она ревновала его даже к женщинам, которых он и в глаза не видел. Однажды жена какого-то солдата пришла навестить своего мужа, но перепутала дом и по ошибке попала к ним. Бабенка была смазливая, и не успела она и слова сказать, как выскочила жена Хюйена и, словно фурия, накинулась на воображаемую соперницу. Перепуганная женщина бросилась наутек, а фурия продолжала вопить ей вслед… Едва прислуга, нанявшаяся к ним в дом, успевала вступить в пору девичества, как ее выгоняли вон. Помнится, Тхюи была еще совсем маленькой, но на глазах хорошела, и жена стала ревновать его к ней. До того самого дня, когда раскрылась вся эта история, жена все пыталась угадать по глазам Хюйена, нет ли тут греха, но разобраться во всем самой у нее явно не хватало ума. Она ведь была на редкость тупа и невежественна! Правда, Хюйен и сам считал, что для женщины ее среды образование является необязательным атрибутом, чем-то вроде косметического крема. Ему приходилось бывать в аристократических салонах, куда приглашали и жен офицеров. Женщины этого круга были, как правило, молоды и хороши собой и умели поддержать беседу, набравшись кое-каких знаний — обо всем понемногу, поэтому, как только разгорался спор на какую-то серьезную тему, они льнули к сынкам высокопоставленных чиновников. Впрочем, женщинам этого круга особых знаний и не требуется. Встречаются такие, как Ле Суан, но не всем же такими быть! Да, жене Хюйена до нее далеко, очень далеко. Иногда его охватывало уныние. Как его угораздило связать свою жизнь с такой женщиной. Эх, если бы он был свободен… Да теперь поздно об этом сожалеть — ведь женился он еще тогда, когда служил в легионе краснобрючников.
Однажды летом Ле Суан приехала из Сайгона в Хюэ. Капитан Хюйен получил приказание приготовить все для морской прогулки. Два батальона солдат — тот, которым командовал он, Хюйен, и еще один — были вызваны для охраны. Хюйену вместе с другим офицером позволили сопровождать Ле Суан и Кана на яхте. Мало кому приходилось ступать на личную яхту Дьема! Она стояла в живописном месте. К приезду Ле Суан на яхту доставили ворох белья, купальники всевозможных фасонов со всего света, шампуни лучших фирм из Англии, Америки, Японии…
Когда они готовились отшвартоваться, Ле Суан, откинувшись в кресле, вдруг приказала:
— Одному занять место на корме!
Кан тут же исполнил приказ. Капитана Хюйена охватила неописуемая радость, от волнения у него задрожали колени и закружилась голова. Счастье всегда приходило к нему нежданно, и в такие минуты он терялся, на него находило оцепенение, и он становился неловким и несообразительным.
Хюйен потянулся за веслом, как-то весь согнулся, стал неповоротливым и скованным.
А Ле Суан между тем взглянула на Кана и вызывающе захохотала — так мог смеяться разве что оборотень.
— Кан, ты что, разучился править?