Рана оказалась нетяжелой. Пуля лишь задела плечевые мускулы, оставив небольшой шрам — двадцать седьмой по счету шрам на его теле.
Женщина умерла не сразу. И вообще все произошло совсем не так, как было предусмотрено: и этот выстрел, и слишком громкий предсмертный крик напарника капитана и сама его смерть…
Все это совершенно не входило в планы начальства. Хюйен знал, что в эти злополучные минуты его шеф, закрыв лицо руками, сидит запершись в своем кабинете. Осеняя себя крестным знамением, молясь богородице и Христу.
«…Я умираю, но живы мои соотечественники, мои товарищи», — шептала женщина. Солдат-охранник оторвал кусок гардины и прикрыл тело женщины, затем оттащил его подальше от того места, где лежал напарник капитана Хюйена. Солдат смотрел на умирающую с тупым страхом.
Хюйен между тем спустился вниз, зажимая рукой рану на плече. За ним спустились вниз и остальные. Вид у всех был обескураженный. Во дворе столпились солдаты и полицейские, и это тоже было вовсе ни к чему. Они слышали, как женщина внятно сказала: «Мои соотечественники, мои товарищи все равно не дадут вам спокойно жить…» Женщина смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами, собирая остатки сил, чтобы сказать эти последние слова…
…Хюйен до сих пор помнит глаза женщины перед тем, как ее сбросили с балкона, и в тот момент, когда он сбежал вниз, зажимая рану на плече. Вокруг ее головы натекла лужа крови…
В двадцать седьмой раз смерть пощадила его. Но этот двадцать седьмой выстрел оказался роковым. Память то и дело возвращала его к событиям той ночи. С тех пор он загубил не одну жизнь, среди его жертв были и женщины, но ни одни глаза не смотрели на него так страшно. Этот вселявший ужас взгляд преследовал его повсюду. При виде орхидей, походивших на спутанные, слипшиеся от крови волосы повешенных женщин, он почему-то вспоминал не прежние расправы со своими жертвами, а короткие, подпаленные волосы той женщины, которую ему было поручено сбросить с балкона.
Иногда, представив взгляд той женщины, он обхватывал голову руками и с диким воплем пускался бежать куда-то как безумный. Когда у него пытались узнать, что с ним, он, как правило, отмалчивался, не смея сказать правду. И если глухой ночью Хюйен вдруг слышал стон, он сразу же ощущал на себе напряженный, словно наэлектризованный взгляд той женщины на балконе. Память неизменно возвращала его к этой сцене. Иногда он с проклятиями бил себя в грудь, шепча в бессильной злобе: «Было бы из-за чего терзаться! Подумаешь, какая-то вьетконговка, провались она пропадом, дьявольское наваждение!»
Однако проклятья не приносили облегчения, кошмарное видение не оставляло Хюйена, как ни старался он от него избавиться.
Пытаясь освободиться от наваждения, Хюйен стал пить и вскоре пристрастился к спиртному, приобрел повадки настоящего пьяницы. В моменты тяжелого опьянения по крайней мере наступало забытье… И вот сегодня, направляясь к дому Тхюи, он почему-то опять вспомнил глаза той женщины. Снова ему казалось, что ее глаза смотрят на него со всех сторон… По телу пробежал озноб… «Я уничтожу их! Всех уничто-ожу!», — зарычал он. Эта маленькая Тхюи вырастет и, наверное, станет смотреть на него таким же ненавидящим взглядом.
— Не бывать этому! — неожиданно произнес он вслух.
Хюйен шумно втянул в себя воздух и, с силой сжав баранку, резко затормозил. Раздался пронзительный скрежет тормозов. Тхюи вздрогнула и отпрянула на обочину дороги. Она едва не упала, поскользнувшись на гравии, но удержалась и с коромыслом на плече торопливо пошла в сторону. В каплях воды, выплеснувшейся на дорогу, играло солнце. Машина остановилась в нескольких шагах от девушки. Тхюи вдруг узнала эту военную машину. И в ту же минуту она услышала свое имя.
— Эй, Тхюи!
Обернувшись на этот оклик, больно резанувший слух, Тхюи увидела обветренную физиономию с резкими чертами. Горячая кровь прилила к ее лицу, долго сдерживаемая затаенная ярость охватила все ее существо. Крепко сжав губы, Тхюи решительно пошла прочь.