А толпа все растет. Слышатся громкие возгласы:
— Это наша страна!
— Это наш город!
Люди во весь голос говорят то, что они думают, люди открыто смеются… Кое-кто прихватил магнитофон и старается найти удобное место для записи…
Как быстро на этот раз исчезли жандармы и полицейские! Прямо на их глазах уничтожены заслоны и на улице Чан Као Ван, и на улице Зуй Тан, на проспекте Ле Лой. Но мало того — толпа прорывается и на улицу Нгуен Чи Фыонг! «Черт возьми, я так и знал, что это случится!» — раздраженно бросает полицейский, забывая, что стоящий рядом с ним выше чином. В бинокль отсюда отлично видны ножи и палки, полицейские дубинки и молотки, клещи и ножницы в мускулистых, крепких руках. Шум, крики не умолкают… С поразительной быстротой уничтожаются несколько рядов заграждений из колючей проволоки на улице Нгуен Чи Фыонг и Зуй Тан, все это сваливается в кучу у бензоколонки.
— Это наша страна! Это наш город!
— Пусть американцы не суются в наши дела!
Откуда-то появляются люди с коромыслами, коляски рикш, велосипеды, мопеды вытягиваются в ряд по обеим сторонам улиц Зуй Тан, Чан Као Ван и Нгуен Чи Фыонг. Огромная плотная толпа окружает гостиницу «Тхуанхоа». Ни один американец не осмелится сейчас показаться на улице. Полицейские ринулись в гостиницу, поближе к американцам, надеясь найти убежище, но толпа со всех сторон окружила гостиницу. Кто-то пытается позвонить в центр госбезопасности, но получает ответ, который ошарашивает. Один за другим полицейские удирают через черный ход, пока на всю гостиницу не остается один дежурный, которого поставили здесь для проформы. Ему дано распоряжение: что бы ни случилось, оставаться на своем посту, и, осознав весь ужас своего положения, дежурный начинает нервно хихикать. Этот смех похож на всхлипывания. Если разъяренная толпа разнесет заграждения перед гостиницей и ворвется внутрь, ему одному придется нести ответ за всю братию, и уж его не пощадят! Не пройдет и минуты, как он расстанется с бренной жизнью, даже не попрощавшись с женой и детьми. Страшно подумать, что будет с его семьей! Трое больших, двое совсем маленьких, жена без всякой профессии! Если они ворвутся сюда, он бросится на колени, будет умолять сжалиться над ним, над несчастной семьей, которая останется без кормильца. Он скажет, что трое его старших детей — тоже школьники, что они тоже участвуют в выступлениях… Тут он вспомнил, что совсем недавно надавал детям затрещин за то, что они якшаются со смутьянами, с этими бездельниками, которые только и делают, что митингуют да протестуют! И все же он может сказать, что его сын тоже участвовал в демонстрации студентов в тот день, когда они конвоировали генерала Нгуен Кханя… помнится, когда он узнал об этом, голова его словно налилась раскаленным свинцом, а руки и ноги обмякли, стали как ватные…