Шум снаружи усилился, топот множества ног нарастал. Полицейский побелел от страха. С минуты на минуту они ворвутся сюда и растерзают его. Ему казалось, что бездна разверзлась перед ним. Нет, надо взять себя в руки. Они, кажется, не собираются врываться в гостиницу, толпа устремляется дальше, на улицу Нгуен Чи Фыонг — студенты, служащие, рикши, мелкие торговцы… Вроде пронесло! Дежурный кидается к телефону: — Алло! Алло!
Минутой позже толпа молодежи врывается в американский информационный центр. Раздается звон стекла, разгневанные люди рвут газеты, журналы, документы, ломают столы и стулья, и вот уже ярко вспыхнуло пламя, заклубился густой дым… Трещат объятые пламенем обложки папок, дзинькают осколки зеркал. Дым поднимается все выше и выше, языки пламени тянутся за ним. Теперь уже все здание информационного центра утопает в море огня. Дверь парадного входа, оконные рамы, выкрашенные в бледно-голубой цвет, обугливаются и горят быстро, будто пропитанные смолой сосновые щепки. Языки пламени лижут стены — причудливое смешение розового, желтого и белого с клубами дыма, лиловыми, черными, синими. Из распахнутого окна верхнего этажа выбрасывают на улицу Ли Тхыонг Кьет огромный портрет и тут же поджигают под одобрительные аплодисменты и смех. По лицам струится пот. Белые рубашки совсем взмокли от пота, перепачканы пылью и копотью… Всем хочется подойти поближе к костру, где горит портрет. Стрекочут кинокамеры, щелкают фотоаппараты. Вот огонь охватил раму, она разваливается на две части, и хлопья обуглившейся бумаги разлетаются во все стороны, как черная саранча. Это был портрет американского президента Джонсона…
…Вечером Кхиету наконец удается рассказать своему подопечному в больнице о событиях, которые произошли утром, хотя за ним неотступно следят глаза надзирателя, который то и дело заглядывает за дверную решетку.
Улучив минуту, больной номер сорок семь незаметно засовывает в карман листочки, которые Кхиет передал ему, на секунду впивается глазами в лицо Кхиета и быстро спрашивает:
— Ну а как ведут себя преподаватели?
— Любое их участие весьма полезно!
— Ну а сами вы чем отличились?
— Ничем. Даже не выступал.
— Отчего же?
В ответ — молчание.
Кхиет вдруг вспомнил, как на него недавно посмотрела Тхи Нгаук. «Ты, говорят, регулярно ходишь в больницу? Молодец! Стало быть, в конце года будем обмывать окончание твоей практики!» — сказала она. Кхиета бросило в жар, но он сдержался и промолчал, словно не понял издевки. Но Тхи Нгаук не оставляла его в покое. И тогда он сказал уклончиво: «Каждый волен поступать, как считает нужным. У каждого свои обстоятельства». Но девушка не унималась: «Смотри же, Кхиет! Я ведь не сказала ничего особенного, сказала лишь, что рассчитываю на пирушку в конце года, вот и все!» — «Моя мать не одобряет пирушек», — сказал Кхиет. Тхи Нгаук вспыхнула и, вскочив на мопед, умчалась. А Кхиет тут же пожалел о том, что сказал девушке эти слова… Ведь, по сути дела, она не заслужила того, чтобы с ней разговаривали в таком тоне… Он посмотрел вслед удалявшемуся мопеду. На ветру развевалось легкое платье… Может, он вообще стал резок с друзьями? Нет, ничуть, просто на этот раз он не мог поступить иначе…
Кхиет оторвался от своих воспоминаний и поймал недовольный взгляд больного номер сорок семь, которому он делал перевязку…
— Наверное, зря я вас об этом спросил! — сказал тот.
Кхиет перестал бинтовать и почувствовал, как его охватила противная дрожь. За что он так с ним? Разве Кхиет виноват в чем-нибудь? Разве он сказал что-то лишнее? Наверно, он похож на глупого, болтливого воробья, залетевшего в вентиляционное окошко… Тусклая электрическая лампочка смотрела на Кхиета, словно глаз какого-то чудища, пытавшегося проникнуть в его думы. Кхиету стало не по себе. Руки вдруг стали неловкими, он поспешил закончить перевязку и нечаянно уронил ножницы. Звон упавших ножниц нарушил тягостное молчание. И этот звук вдруг, обрел какое-то свое, особое значение, словно послужил сигналом к сближению!
Кхиет встал. Больной приподнялся на постели.
— Послушай, Кхиет! — тихо сказал больной и тут же замолчал, так как мимо палаты прошел полицейский надзиратель, подозрительно покосившись на них. Больной наклонился, поднял ножницы и бросил их в никелированную коробку для инструментов, одновременно сунув в руку Кхиета комочек ваты, внутри которого тот нащупал что-то твердое величиной с зернышко перца.