[1] Федерико Гарсиа Лорка «Любовь уснула на груди поэта» (Из Сонетов тёмной любви)
Глава 6
Панси живет тихой тенью. Если бы не злобные колкости, порою срывающиеся с языка трактирщицы, то, наверное, все бы решили, что им прислуживает молчаливый призрак. Аберфорт только пожимает плечами, глядя на свою помощницу, а потом неожиданно кладет перед нею на барную стойку какой-то пергамент.
— Что это за хрень? — буркает Панси, выставляя на прилавок пыльные бутылки сливочного пива.
— Прочти, — говорит Аберфорт и бросает на неё ярко-голубой, до холода пронзительный взгляд, становясь на секунду похожим на своего незабвенного брата.
Паркинсон берет заляпанный жирными пальцами пергамент и, близоруко щурясь, пытается прочесть текст. «Данный договор закрепляет... собственниками трактира «Кабанья голова», расположенного по адресу... признаются Аберфорт Артур Дамблдор и Персефона Гортензия Паркинсон... в равных долях...».
— Нет.
— Что нет? — хрипит Аберфорт, прихлебывая что-то из кубка, от которого за версту несет дешевым спиртом.
Панси швыряет пергамент на стойку и принимается счищать объедки с тарелок — ночующему у порога трактира крапу будет, чем поживиться.
— Мне не нужны подачки!
— Это не подачки, — фыркает Аберфорт, — это твоя зарплата.
— Я жила за твой счет.
— Ага, жрешь ты, конечно, немерено, прекрати чушь молоть.
— Посудомойкина зарплата — полтрактира?!
— За два года, — не без ехидства замечает Дамблдор и довольно щурится, он чуть пьян и весел.
— К старости ты всё больше походишь на покойного директора, — язвительно бросает Панси и подписывает договор.
Аберфорт только хмыкает, оставляет ей копию, идет к двери, оборачивается и неожиданно говорит своей новой компаньонке:
— Сочту за комплимент — что-что, а добиваться своего мой братец умел.
Панси елозит мокрой тряпкой по мутному стеклу — она полна решимости вымыть, наконец, эти окна! Панси ненавидит мокрые тряпки, они мерзкими нитяными осьминогами прилипают к рукам. Стекло отчищается с невероятным трудом, за окном деревья плетями своих ветвей стегают ветер. Панси обрывает листы с закопченного настенного календаря, на картинке чумазый единорог сменяется аляповатым фениксом. Странно, а ведь с ухода Поттера прошло всего несколько дней, он прежде исчезал на куда больший срок, вот только тогда в спальне висел его плащ. Несколько дней... какой идиот придумал считать время днями?! Время надо считать слезами, поцелуями, смехом детей и могильными памятниками. Последняя битва тоже длилась всего лишь одну ночь.
Дождь старательно умывает окна с другой стороны. Панси дрожит как тонкое деревце в цепких лапах осени, которая обрывает последние желтовато-кремовые, поблекшие листочки. Паркинсон мокрой и грязной рукой сжимает зачарованную веточку омелы, та даже не помялась — заклятье Снейпа сильно. Поттер всегда целовал её бедра, покрытые созвездием родинок, и что-то бормотал про астрономию, Панси не вслушивалась — на уроках Синистры она всегда бездельничала. Поттер, кончая, порою утыкался Панси в шею, и от прерывающегося дыхания, влажных губ и щекочущих лохм становилось ещё жарче. Поттер иногда заламывал ей руки и выворачивал ноги так, что потом мышцы долго не могли прийти в себя, а Панси не могла унять невольную дрожь тела. После Поттер всегда с побелевшими губами просил прощения, а Паркинсон только усмехалась, разве можно лучше почувствовать жизнь, чем через такую сладкую боль, и в отместку до крови кусала любовника за смугловатые плечи, потом, впрочем, всегда зализывала эти отметины. Веточка хрустит и ломается в огрубевших пальцах, ну вот... а ведь заклятье Снейпа было так сильно. Бело-зеленые обрывки усыпают подоконник, и исчезают под влажным телом старой тряпки.