* * *
Письмо Гермионы, сообщавшее, что их силой, без каких-либо оснований, чуть не арестовали, будто ударило обухом. И Гарри неожиданно прозрел, словно сняли липкую паутину с глаз, душный полиэтилен равнодушия и отрешенности. Поттер неожиданно, впервые после последней битвы, почувствовал, как ярко и живо стучит сердце, как колотится кровь по телу, как рвется дыхание в груди — он был жив. Он помчался в Министерство, прорвался к Кингсли и долго говорил с ним. Поттер спорил, требовал, ходил в суды. Кингсли, несмотря на возражения целителей, восстановил героя в Аврорате, и Гарри рухнул в мир допросов, рейдов и интриг. Официально он пока был лишь подчиненным, на самом деле он, Кингсли, и ещё пара верных людей, основательно чистили Министерство. Бруствер был так рад возвращению в ряды его сторонников британского героя, что на многое закрывал глаза.
Иногда идя по сияющим улицам, где свет зачарованных фонарей отражался стократными огнями в зеркалах луж, Гарри не понимал, как он мог всего этого не видеть. Как он мог не жить. Если бы она не вытянула его. Неживая сама, она всё же умудрилась вернуть неживого.
Паркинсон упорно не желала вычеркиваться из жизни. Казалось, он сделал всё, что мог. Ушёл тихо, как и предполагалось их молчаливым соглашением.
Гарри даже заглянул к Аберфорту и долго с ним беседовал:
— Не понимаю, зачем тебе это, Поттер?
— Просто согласись.
— Да, я и так думал оставить девке трактир, после моей смерти, но разделить сейчас. Неужто ты хочешь откупиться? — глаза младшего Дамблдора сияют как два кусочка синего стекла на холодном, зимнем солнце.
Гарри с трудом сдерживает злость. Впрочем, он даже рад ей: он не испытывал гнева почти два года, только порою ледяное и яростное отчаяние. А тут такая человеческая, сердитая, наивная злость.
— Конечно, нет, — тихо говорит Поттер, — Панси никогда не должна узнать о моей роли.
— А я и не говорю, что ты от неё откупиться хочешь... Ты от себя откупаешься, — насмешливо отвечает Аберфорт.
— Полагаешь, меня мучает совесть? — ядовитым тоном в лучших традициях Снейпа спрашивает Гарри.
— Дурак ты ещё всё-таки. От души своей отгораживаться вздумал.
Повисает густое молчание.
— Так ты согласен заключить договор?
— Ладно, Поттер.
Гарри всего лишь хочет облегчить Панси жизнь. Они как два осколка от разных зеркал, сколько не притирайся, всё равно вместе не сложатся. Зачем всё усложнять? Паркинсон небось рада, что избавилась от пристукнутого героя, и он должен быть рад. Но только чудится всё время легкое дыхание на затылке и едва ощутимые прикосновения пальцев к шее, кажется: обернешься — а Панси стоит за спиной и смотрит тяжелым взглядом с примесью чего-то до безумия похожего на мечтательность. Паркинсон стала для него чем-то вроде осени в году: холодная, нелюбимая и недобрая, а, поди, попробуй, прожить год без осени.
Неправильно всё это, неправильно. Надо бежать в Министерство, а то совсем чинуши с цепи сорвались, надо узнать, как добрались Рон и Габриэль во Францию, надо заглянуть к Гермионе и Снейпу. И Гарри вспоминает взгляд Гермионы, направленный на зельевара, полный тайной и какой-то мудрой любви, которой не нужны правила, документы, доказательства и подвиги, которой не нужен весь мир... потому что её любовь сама есть этот мир. И Гарри хватает свой скомканный плащ с дивана и поспешно аппарирует из дома на площади Гриммо № 12, словно боясь не успеть.
* * *
Гермиона строчит отчет для нового начальства, Снейп с умиротворенным лицом (если это слово вообще применимо к его вечной мрачной гримасе) разливает приготовленные зелья по флаконам. Ловит взгляд Грейнджер, несколько секунд смотрит ей в глаза, а потом возвращается к прерванному занятию, но Гермиона может поклясться, что его тонкие губы на секунду дрогнули в подобии улыбки. И трещат дрова в камине, и Гермиона внезапно понимает, что она — дома. Это так странно: ни у родителей, которые после вынужденной жизни в Австралии, отдалились ещё больше, ни в Хогвартсе, который слишком изуродовала война, ни у друзей она не чувствовала себя дома. А тут, пожалуйста! И Гермиона с удовольствием поджимает ноги, стараясь поудобнее угнездиться на диване.
Снейп никогда не признаётся в любви, не говорит, что она нужна ему, он даже не дает понять: важны ли для него её признания. Но Гермиона все равно порою говорит ему о своих чувствах, наверное, потому что так приятно видеть, как расслабляются напряженные плечи и успокаивается рваное дыхание, а проворные руки (подумать только!) начинают путать ингредиенты.